Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

Переводчик

Иван Булва

Автор послесловия

Георгий Велигорский

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие

С первых строк спешу заверить читателя, что неисправимого супербродягу, автора этой удивительной книги, я не знаю лично. Если же провозглашать и развивать его тезисы, получится, что британская мораль – ханжество, британская степенность – выдумка, а трудолюбие – порок. Не исключаю, что так оно и есть, хотя еще не составил мнения на этот счет, но вышвыривать национальные добродетели в окно только по прихоти какого-то бродяги, это, пожалуй, слишком.

Надеюсь, читатель еще не пришел к выводу, что держит в руках интригующий роман о жизни дна или скандальную хронику. В автобиографии мистера Дэвиса нет ни абзаца, который притязал бы на сенсацию; скорей уж на таковую потянет адресная книга. Иной, менее наивный бродяга и не подумал бы, что всё это стоит записывать, ведь подобные события случаются с любым из нас.

Что касается скандальности, даже такой в высшей мере тактичный автор, как я, не написал книги более невинной. Ее целомудренные страницы не осквернены тем чудовищным обкорнанным языком, на котором изъясняются пролетарии со страниц Редьярда Киплинга и прочих модных писателей. В мире мистера Дэвиса жители ночлежек и притонов спорят с изысканностью Сократа и ведут рассказ в духе Тацита.

Их пристальный, поистине писательский взгляд на мир по-детски свеж – чудо, подвластное лишь тем, кто по-прежнему способен восхищаться и гордиться словом, промолвленным или написанным, особенно написанным.

Даже я, при всём писательском мастерстве, ни за что не приправил бы savoir vivre[1] знающего жизнь светского человека, не говоря бродяги, со столь неуловимым мальчишеским обаянием. Авторский стиль настолько целомудрен и безукоризненно деликатен, что «Автобиографию» можно смело читать вслух в доме престарелых, не боясь оскорбить щепетильную старость. А молодость… молодость переварит всё.

Безнравственность затронутых материй потрясает, но безнравственность эта исключительно техническая. А на ту безнравственность, которая приводит в ужас школьных учительниц и дуэний, то во всей книги нет ни единого намека, что бродяга понял бы, о чем речь. Более того, я явственно вижу, как мистер Дэвис умирает от стыда, получив заказ написать книгу вроде «Адама Бида»[2] или «Дэвида Копперфильда».

Несколько слов о том, как книга оказалась в моих руках. В 1905-м я получил по почте сборник стихов некоего Уильяма Г. Дэвиса. На конверте значился адрес «Ферма, район Кеннингтон». Я удивился: разве в Кеннингтоне остались фермы? Мне и в голову не пришло, что такие говорящие названия, как Пастушьи тропы, Соловьиные перелески, Сланцевый парк и менее говорящие Бетнал Грин и Холборн – никакие не фермы и не тропы, а народные названия приютов для бедняков или ночлежек, короче говоря, гостиниц до шести пенсов[3].

Я не удивился, обнаружив среди почты стихи. Малоизвестные поэты пишут мне в среднем раз в неделю, но, даже набив оскомину и огрубев душой, я до сих пор, зная, сколько подобная книжица значит для ее автора, не могу отбросить ее без чувства вины, избыть которое мне помогает беглый взгляд на открытую наугад страницу в слабой, но неискоренимой надежде встретить что-нибудь стоящее.

Иногда к книге приложено письмо. Писчая бумага и живой человеческий почерк порой сообщают мне о классе и роде автора не меньше, чем переплет, шрифт и даже имя издателя. За ними я угадываю Кембридж или Оксфорд; Мейда-Вейл[4] или Вест-Кенсингтон; Эксетер, Озерный край или восточное побережье; ньюдигейтского лауреата[5], романтичного еврея, юную деву, робкого сельского священника и так далее и тому подобное, и так до бесконечности.

Однако на книге мистера Дэвиса мое воображение дало сбой. Я не смог его классифицировать. На обложке и под ней не было ни самопохвал автора, ни похвал издателя, ни имени издателя из тех, кто обычно занимается малоизвестной поэзией. Казалось, поэт просто проходил мимо типографии или писчебумажного магазина, увидел открытую дверь, зашел, подал рукопись и заказал книгу, как заказывают ботинки.

«Цена полкроны» – значилось на книге. В приложенном письме меня любезно просили переслать автору полкроны, если я сочту книгу достойной этой цены; если нет – вернуть книгу обратно. Такая простота и искренность подкупали. И почерк: изящный и своеобразный, каким, должно быть, писали Шелли или Джордж Мередит. Я открыл книгу и изумился еще более: трех строк было достаточно, чтобы понять: передо мной поэт, и поэт подлинный. Стихи не пыжились ни избыточностью, ни современностью; казалось, их автор не читал ничего позднее Купера и Крэбба, в том числе Байрона, Шелли или Китса, не говоря о Моррисе, Суинберне, Теннисоне, Хенли или Киплинге[6].

Всё свидетельствовало о том, что автор остановился на хрестоматии для начальных классов. Результат – отсутствие литературной пошлости, что само по себе – глоток воды в пустыне. Со страниц мистера Дэвиса на меня глядела подлинная невинность, слагающая незамысловатые стихи о всяких мелочах, притом живущая в мире, где не заморачиваются такими мелочами, как поиск издателя, и потому заказавшая книгу у соответствующего мастера, чтобы продавать ее вразнос, как любой товар.

К тому же, очевидно, бедняк. Я ужаснулся, представив бедняка, который тратит свои жалкие сбережения на издание того, что никто не купит, а именно – поэзии. Я вспомнил о Браунинге, который чуть не покинул родину, когда инспектор обложил налогом его якобы баснословные поэтические гонорары.

Я вспомнил о Моррисе, который даже после выхода «Земного рая»[7] оценивал свой годовой доход в сотню фунтов. И понял, что – святая простота – этот человек верит, будто поэзией можно прожить, словно это лавка или аукционный дом. И посему, закрыв книгу, я не выбросил ее, как предшественниц, а честно написал автору о том, что поэзией ему не прожить, в постскриптуме добавив, что покупаю несколько экземпляров, которые советую разослать знакомым ему критикам и ценителям стихов. Отправив письмо, я стал с любопытством ждать, смогут ли те отличить подлинного поэта.

И они смогли. Совсем скоро в одной из лондонских газет я встретил восторженный отзыв о книге и интервью с автором, из которого выяснил, что в прошлом он бродяжничал, что «Ферма» – это название ночлежки и что два обстоятельства отрезали поэта от обычного трудового пути. Первое: во время скитаний он лишился ноги и теперь ходит по миру на оставшейся; второе: мистер Дэвис – человек независимых средств, rentier[8], одним словом, джентльмен.

Масштаб этой независимости, если быть точным, составляет десять шиллингов в неделю. Сочтя такое богатство избыточным, мистер Дэвис распорядился отдавать двадцать процентов в помощь бедствующим друзьям в родном городке, большую часть основной суммы сберегал для издания книги и кое-как перебивался на остаток. Я полагаю, моя покупка восьми сборников позволила ему на