Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

на которые я, в свою очередь, отвечал в строжайшем секрете, взяв за правило никоим образом не заноситься перед теми, с кем свела меня жизнь. Впрочем, в счастливые времена моего ученичества я редко бывал в гостях без того, чтобы заслужить повторное приглашение, пусть даже первые минуты в чужом доме омрачались моей болезненной робостью. Однажды мы пришли к другу, чьей матери в тот день нездоровилось, и так замечательно и дружно повеселились, что уже в дверях его отец сказал: «Жена столько смеялась, что совсем выздоровела, получается, вы сэкономили нам деньги на врача». Другой бы на моем месте избавился от робости и обрел уверенность в себе, ан нет – получив от них второе приглашение, я настолько испугался завышенных ожиданий, что наотрез отказался, представив, каким ослом буду выглядеть. Однако незаметным в компании меня делает не только робость. Иногда причина в состоянии ума, который на три четверти поглощен сосредоточенностью и не выпускает на волю слова, пока не выстроится весь ход мысли. К тому же я наслушался столько жаргона, что мои рассуждения зачастую прикрывают им свою первоначальную наготу. Вот и получается, что на людях я краснею, бледнею и трачу уйму времени на облечение мыслей во что-либо подходящее. В итоге, так и не дождавшись от меня путного слова, всеобщим вниманием завладевает кто-нибудь из собеседников. На втором году обучения я познакомился с умной и замечательно начитанной девушкой, которая жила в одной из ближайших деревенек. Именно ей после нескольких бесед я отдал на суд свое скромное сочинение. Именно ее поддержка в те далекие годы стала моей путеводной звездой, благодаря которой я прошел над всеми безднами убожества, то и дело отталкивая от руля старшего помощника Спирта, денно и нощно державшего курс на скалы. Именно она, первой среди всех, угадала в моей душе что-то большее, чем просто ум, – что-то, о чем читала и что угадывала в героях книг, но никогда не встречала в живом человеке. Шесть месяцев было отведено нашей дружбе, а потом она умерла. Но ее слова поддержки звучат во мне так, будто были сказаны минуту назад.

Вскоре умер и дедушка – прямодушный, честный, простой человек, всегда готовый оплачивать счета и налоги и больше смерти боявшийся долгов. Еще он ужасно боялся предстать перед судом, хотя трижды перед ним представал, пусть и не в качестве обвиняемого.

В первый раз его вызвали в суд для осмотра каната, предположительно украденного с корабля – дедушка установил сухопутное происхождение каната, и невиновный был оправдан. В другой раз дело было так: тетка, дедушкина дочь, через заднюю ограду подала глоток спиртного несчастному умирающему с похмелья работяге (на самом деле переодетому детективу) – и дедушка, который в то воскресное утро еще даже не встал с постели, был вызван в суд, где получил за продажу алкоголя в неторговое время крупный штраф, который тотчас оплатил. В третий раз старик переступил порог суда во время процесса надо мной и пятью прочими бедокурами, описанного в предыдущей главе. Дедушке была совершенно чужда всякая фальшь, в нем билось сердце льва. Он утверждал, будто уложил чемпиона Портсмута, однако речь наверняка шла о каком-нибудь пьянчужке, присвоившим себе вожделенный титул. Дедушкиной коронной историей, слышанной мной сотни раз, был сказ о хвастуне за тонкой перегородкой трактира. Хвастун всё больше распалялся, слушатели восторженно внимали, дедушка, сколько мог, терпел, но вскоре, потеряв терпение, заглянул за перегородку и рявкнул: «Стоп машина! Помню деньки, когда вы, капитан Джонс, были радехоньки простой ячменной лепешке!» От такого окрика капитан Джонс опешил, но тут же, высунув голову, прошептал: «Тише, тише, капитан Дэвис, это же чертовское удовольствие – покрасоваться в незнакомой компании!»

Шел последний год моего ученичества. Не проявляя никакого интереса к ремеслу и всё больше тяготясь, я с нетерпением ждал, когда этот год закончится и цепи спадут. По окончании срока хозяин убедил меня остаться, пообещав весьма солидное по меркам не достигшего совершеннолетия молодого человека жалование. Однако спустя три или четыре месяца я отыскал предлог уйти. Я мечтал увидеть Новый Свет, но вот беда, бабушка нипочем не хотела подкрепить мою мечту деньгами, что вынудило меня уехать на заработки в Бристоль и вернуться полгода спустя, вслед за известием о смерти бедной старушки. Распущенности, которой я предавался в эти шесть месяцев в чужом городе, вдали от укоризны родных и знакомых, было бы достаточно, чтобы расстроить разум и здоровье любого человека и на время притупить литературное честолюбие. Долго так продолжаться не могло, и лишь бабушкина смерть и последовавшая за ней смена жизненных обстоятельств отвели меня от края пропасти. От бабушкиного поверенного я узнал, что каждый из трех внуков будет еженедельно получать третью часть дохода от оставшегося после нее имущества. Добрая старушка, с тех пор я прожил на земле достаточно долго, чтобы благодарно вспоминать каждый твой седой волосок. Истовая баптистка, ты принимала в штыки все прочие вероучения, называла театр «подмостками дьявола», презирала вторые браки и ценила меня при жизни так, как я ценю тебя после смерти. Как часто я исполнял свой родственный долг, не чувствуя благодарности, которой ты заслуживала. А ты, моя добрая старушка, так и умерла, унеся на тот свет образ благодарного внука. Прошло тринадцать лет, а я по сей день живу от твоих щедрот, терзаясь и мучаясь моей прежней черствостью… Когда ты умерла, я вернулся к матери и ее второй семье, но за месяц или два измотав всю душу, пошел к поверенному, попросил вперед что-то около пятнадцати фунтов и, полный надежд, отправился в Америку.

Глава III

Мои университеты

В ливерпульском порту я встретил человека, который, проведя в Америке несколько лет и истощив все надежды, в отчаянии вернулся в Англию, и теперь, набравшись новых надежд, заходил на вторую попытку, между прочим, с гораздо бо́льшим воодушевлением, чем иные – на первую. Всецело ему доверившись, я услышал от него столь невероятные рассказы об этой стране – о числе этажей в ее высочайших зданиях, называемых небоскребами; о деревянных домах, которые легко перевозятся с одной улицы на другую, так что их обитатели как ни в чем не бывало продолжают готовить, подметать и стирать; об одиночестве ее пустынь и прерий; о победах технического гения над высочайшими горами; о ее славном Юге, благоухающем розами, в то время как Северу и травинки не удается спасти от снега, – и всё это под одним го до реющим флагом. Я был так впечатлен, что в первый же вечер плавания спустился в крохотную каюту и описал свой первый день в Америке, приправив