Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
– Ведь должен же быть какой-нибудь выход.
– Если вы не собираетесь идти пешком, сэр, то, боюсь, вам придется послать в Бат за экипажем, который вас заберет. Что займет как минимум два дня. Впрочем, вы можете обернуть задержку себе во благо, позволив Голису заняться вашим зубом.
– Лошадь, – произнес Сэвилл. – Ой!
Очередная ослепительная вспышка боли заставила его забыть обо всем. Когда боль немного утихла, Сэвилл услышал конец фразы, сказанной Фурнье:
– …итак, в сложившихся обстоятельствах, возможно, нет худа без добра.
– Прошу прощения, сэр. В чем нет худа без добра?
– Я говорил о том, что поскольку сегодня пятница и почтальон уже приходил, то ваше письмо будет доставлено в Бат не раньше завтрашнего вечера. А значит, хозяин извозчичьего двора вряд ли захочет исполнить ваши указания до понедельника.
– Я не вправе злоупотреблять вашим гостеприимством, – ответил Сэвилл без особой уверенности в голосе.
– Глупости, мой дорогой сэр. – Фурнье встал и позвонил в колокольчик. – Прямо сейчас мы найдем Голиса, и он займется вашим зубом. Ну а завтра наш добрый викарий попытается сотворить чудо с Чарльзом. И кто знает? Человек должен быть открыт для всего нового. Вера способна творить чудеса там, где наука бессильна.
– Если бы мне дали свободу действий, – заявил доктор Голис, открывая боковую дверь в дом, – то мальчик заговорил бы у меня уже через несколько дней. И даже более того, я наверняка сумел бы искоренить и другие нежелательные привычки.
Сэвилл вздрогнул, когда в лицо ударил поток холодного воздуха и боль острой иглой вонзилась в челюсть.
– Но ведь вы, сэр, безусловно могли начать лечение еще два месяца назад?
– Это как раз то, чего я не смог сделать. – Голис посмотрел на Сэвилла; доктор носил очки в стальной оправе, которые увеличивали глаза, превращая их в сверкающие голубые озера. – Пару раз я пробовал на нем свою теорию в течение одного-двух часов, и на этом все. Однако при болезнях подобной этиологии необходимо, чтобы врач имел беспрепятственный доступ к пациенту и нес полную ответственность за его лечение, а граф отказывается отдать Чарльза под мой контроль. – Несколько секунд они молча шли по вымощенной каменными плитами дорожке вдоль дома, затем Голис нарушил молчание. – Боюсь, граф слишком увлекается теориями Руссо. Природа – прекрасный ориентир в деле воспитания детей, но отнюдь не единственный.
– А какой курс лечения вы бы порекомендовали?
Доктор задумчиво пошевелил губами:
– Если бы это было в моих силах, я хотел бы иметь больше информации о мальчике и о том, как он рос. Вы читали книгу доктора Джона Грегори «Сравнительный взгляд на состояние и способности человека с таковыми в животном мире»? Очень поучительно. Например, мне хотелось бы знать, был ли Чарльз вскормлен материнским молоком или его родители нанимали кормилицу.
– Не понимаю, почему это так важно.
– Потому что вы неспециалист, сэр. Материнское молоко не только обеспечивает питанием тело младенца, но и играет более важную роль. Грудное вскармливание способствует развитию у ребенка чувства добродетели, даже нравственности. Когда посторонняя женщина кормит чужого ребенка исключительно из меркантильных соображений, то, что питает тело, не питает душу. По крайней мере, не в такой степени.
– Материнское молоко прямо сейчас его не излечит, – произнес Сэвилл с излишней горячностью, так как зубная боль сказалась на его манерах. – Мальчик не говорит вот уже почти два месяца.
– Согласен, сэр. Все это крайне любопытно. – Доктора, похоже, нимало не задел резкий тон Сэвилла. – Весьма необычный случай, действительно потрясающий. И я считаю, что лучшая возможность вылечить пациента – это положиться не на целебные средства прошлого, а на философию будущего. Скажите, вы слышали о трудах Карла Филиппа Морица? Он издает журнал на тему того, что мы, врачи, называем Erfahrungsseelenkunde.
– И что это значит?
– Полагаю, термин можно перевести как «эмпирическая наука о душе». Помимо всего прочего, это индуктивная наука. Факты должны быть краеугольным камнем для теории, а не наоборот. Мориц призывает читателей записывать их детские воспоминания, чтобы использовать для самоанализа.
– Ох! – вырвалось у Сэвилла. – Я… прошу прощения, доктор.
– Не беспокойтесь. Лично моя точка зрения такова. Человеческий мозг – сложная штука, но любые последствия, которые мы на себе ощущаем, всегда обусловлены определенными причинами. Что подсказывает нам здравый смысл и подтверждается натурфилософией. Наверняка где-то есть ключик к молчанию Чарльза. Если мы найдем ключик, то откроем замок, и Чарльз снова заговорит.
– Интересно… – Сэвилл запнулся, так как щеку снова пронзила острая боль.
Доктор Голис со сдержанным интересом посмотрел на Сэвилла:
– Мой дорогой сэр, мы скоро избавим вас от этого неудобства.
Они прошли сквозь калитку в стене, оставив парк позади, и через арочный проход попали на конюшенный двор. Открыв неприметную дверь между каретным сараем и пустыми стойлами и дав Сэвиллу знак следовать за ним, доктор поднялся по узкой лестнице и отпер еще одну дверь.
– Моя лаборатория, – сообщил он. – Жалкое подобие того, что было у меня в Париже.
Лаборатория, устроенная на месте бывшего сеновала, представляла собой похожее на палатку, вытянутое, очень узкое и очень холодное помещение с новым деревянным полом, свежей побелкой и единственным окном на другом конце длинной стены, прямо напротив двери. Вдоль стен в два ряда стояли вещи доктора, и, чтобы пройти к окну, приходилось буквально протискиваться между ними.
– Сперва я должен вас осмотреть, – объявил доктор. – Будьте добры сесть на стул.
Единственный стул стоял возле стола под окном. Сэвилл направился к столу, но на полпути остановился, чертыхнувшись сквозь зубы:
– Какого дьявола?!
– Это всего лишь мой экорше, – рассмеялся Голис.
– Мне на секунду показалось, что…
– Что это Чарльз? Надо же, как забавно. Хотя мой мальчик, естественно, чуть меньше.
– Я слышал о таких фигурах, – сев на стул, заметил Сэвилл. – Но никогда их не видел.
– Экорше незаменимы для студентов, изучающих анатомию и строение мышц. В свою бытность студентом я не смог бы обойтись без подобных пособий.
– Неужели когда-то это был настоящий ребенок?
Открыв сундук, доктор принялся рыться в его содержимом.
– Ну, если быть точным, экорше сделан из слепка, снятого с трупа ребенка. Скажите, а у себя в Лондоне вы ходили к дантисту?
– Да, летом. Он заверил меня, что нет никакой необходимости удалять зуб и боль через день или два сама пройдет.
– Ясно как день, что диагноз поставлен неверно, – констатировал