Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
Месье Фурнье и англичанин все еще сидят за обеденным столом, несмотря на то что посуду после завтрака уже успели убрать. Мистер Сэвилл выглядит недовольным. Что-то его рассердило. Быть может, это он, Чарльз.
Мистер Сэвилл крепко сбит, у него резкие черты лица. В глаза сразу бросается длинный шрам, который тянется от уголка глаза до уголка рта.
– А вот и ты, мой мальчик! Доброе утро. Подойди сюда. – Фурнье говорит с Чарльзом по-французски; кивком отпустив Джозефа, он поворачивается к англичанину. – А теперь, сэр, позвольте представить вам Чарльза. – С этими словами он снова поворачивается и улыбается, так как он вообще много улыбается, даже Чарльзу. – Это мистер Сэвилл.
Чарльз невольно пятится. Мистер Сэвилл пристально смотрит на него. Чарльз ежится под его взглядом.
– Подойди, Чарльз. – На сей раз Фурнье говорит по-английски. – Поклонись.
Чарльз кланяется так, как когда-то учила его мать: отвешивает гостю глубокий и низкий поклон. По словам маман, так делали джентльмены в Версале, когда мимо проходил король. Когда в раннем детстве Чарльз таким образом кланялся маман, она всегда хлопала в ладоши. А однажды даже дала ему засахаренные ягоды винограда.
Мистер Сэвилл в ответ слегка склоняет голову. Чарльз думает, что его манерам совершенно не хватает утонченности, свойственной французским господам. Он тяжеловесный и неловкий. Да и одет как торговец или адвокат.
– Ах! – обычно говорила маман после общения с подобными мужчинами. – Но он такой неотесанный чурбан!
– Я член твоей английской семьи, – медленно произносит Сэвилл тоже по-английски, после чего делает паузу. – Ты понимаешь, о чем я говорю?
Чарльз смотрит на стену за головой мистера Сэвилла, а точнее, на полоску на обоях, которая проходит через маленькое коричневое сырое пятно на стене.
– Ты меня понимаешь? – повторяет Сэвилл. – Если да, кивни.
Мистер Сэвилл выжидает секунду, а затем повторяет вопрос уже на французском, вполне разборчиво, хотя и с чудовищным акцентом, хуже, чем у мистера Голиса.
Чарльз видит, что ему расставляют ловушку, ведь из него могут вытянуть ответ и без слов, который способен причинить не меньше вреда, чем ответ, облеченный в слова. Мальчик переводит взгляд на лепной карниз стены. Он ощущает на себе пристальное внимание обоих мужчин, чувствует его тяжесть и гнет их раздражения.
Время идет. Тяжесть уменьшается, гнет ослабевает.
– Ну ладно, – говорит Фурнье своим обычным голосом. – Вот такие дела, сэр. Изящная философская головоломка, как выразился доктор. Но безусловно доставляющая массу неудобств всем остальным.
– Наверняка и самому Чарльзу тоже, – добавляет мистер Сэвилл, и его лицо искажается, словно от боли.
– Давайте выпьем еще по чашечке кофе, – говорит Фурнье. – Чарльз, позвони прислуге. А потом оставь нас. Только не уходи далеко.
Чарльз делает, как ему велено. Уже на пороге он оглядывается. Они наблюдают за ним, месье Фурнье и мистер Сэвилл, и мальчик задается вопросом, что именно они видят.
– Вам все ясно? – спрашивает Фурнье. – Он понимает простые указания и иногда даже их выполняет.
Сэвилл кивает. И на секунду перестает хмуриться. Он поворачивается и смотрит прямо на Чарльза. Шрам на щеке морщится. Мистер Сэвилл улыбается.
Глава 16
Когда Чарльз закрыл за собой дверь, Сэвилл встал и подошел к окну, как будто пытаясь убежать от боли. Он протер ладонью запотевшее стекло. Мир за окном, хотя и искаженный остатками влаги и следами потеков, стал четче и частично попал в фокус.
Дождь прекратился. Небо было бледно-голубым, как утиное яйцо. Окна столовой выходили на лужайку, укрытую серебристой пеленой росы. За лужайкой темнели кусты и деревья, карабкавшиеся вверх по склону долины в направлении лесистых холмов. Еще один ряд холмов за ними смазывал линию горизонта.
Обычно боль была глубокой, хронической и продолжительной. Но иногда случались резкие и похожие на сполохи пронизывающие вспышки чего-то еще более мучительного.
Наконец-то я увидел сына Августы, подумал Сэвилл, переключившись на другой предмет для размышлений. Жаль только, что рядом нет Лиззи. Сэвилл не подозревал, что ей хочется иметь брата, и не догадывался спросить ее об этом.
Он привез с собой миниатюрный портрет Лиззи. И возможно, покажет Чарльзу, как выглядела его сестра в детстве. Не сразу, конечно. Придется подождать, пока мальчик к нему немного привыкнет.
Что бы рассказал Чарльз, если бы мог говорить? Был ли он дома в момент смерти матери? Видел ли он, как ее убивали?
Сполохи вернулись.
– Ой! – вскрикнул Сэвилл.
– Вам следует немедленно обратиться к Голису, – посоветовал ему Фурнье.
– Позже.
– Нет-нет. Сейчас. С болью не шутят, сэр.
– Вы совершенно правы. – Сэвилл сделал глубокий вдох, и сполохи на секунду исчезли. – Скажите, а Чарльз умеет читать и писать?
Фурнье встрепенулся. В прозрачном утреннем свете его глаза под изломанными бровями казались каре-зелеными, цвета болотной воды.
– О да.
– Значит, с ним можно общаться в письменном виде?
– Боюсь, нет. В свое время он был способным учеником. И если вы попросите его прямо сейчас что-нибудь написать, то он сделает вид, будто с большим рвением берется за выполнение задачи. Но результатом сих усердных трудов станут лишь бессмысленные каракули. Издалека они даже смогут сойти за рукописные буквы, которые на поверку окажутся всего-навсего хитросплетением бессмысленных закорючек. – Фурнье сделал паузу, и его сумрачные глаза, казалось, стали еще больше. – Слуги считают его идиотом или одержимым. Возможно, и тем и другим одновременно.
– Ну а вы что думаете, сэр?
– Я могу засвидетельствовать лишь свое полное невежество. – Фурнье улыбнулся, будто приглашая разделить с ним это откровение. – Несчастный мальчик почти наверняка стал свидетелем убийства матери. Разве можно предсказать или хотя бы осознать воздействие подобного потрясения на нежные чувства ребенка? Чарльз всегда был легко возбудимым и склонным к фантазиям.
– А когда к нам присоединится граф, сэр? У меня с собой бумаги, которые…
– Мой дорогой друг, позвольте мне быть с вами откровенным. Вы явно нездоровы.
Сэвилл потер лоб: он был горячим и влажным на ощупь. Боль, тупая и пульсирующая, теперь распространилась на голову и даже на шею.
– Я должен отвезти Чарльза в Лондон.
– Да, конечно, – сказал Фурнье. – А теперь, прошу вас, присядьте на секунду. От вашего хождения взад-вперед у меня голова идет кругом. Вы не можете увезти Чарльза в Лондон прямо сейчас. Придется подождать день-два.
– Ошибаетесь, сэр. – Сэвилл рухнул в кресло. – У меня имеются все полномочия…
Фурнье взмахнул салфеткой в знак мягкого укора:
– Я знаю, сэр, знаю. И я это не оспариваю. Я лишь хочу сказать, что вам сейчас не стоит отправляться в путешествие. Насколько мне известно, ваша коляска сломалась,