Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Вот сюда, на краешек стола, – вежливо подсказал ему полковник и даже слегка отодвинул в сторону чернильный прибор.

– Это, знаете ли, еще с детства повелось, маменька наша, царствие ей небесное, любила, чтобы мы были неотличимы.

– Понимаю-понимаю, – скороговоркой произнес полковник, хотя, если быть честным, он совсем не понимал. Если бы у него имелись дети-близнецы, он бы настаивал на том, что одеваться они должны по-разному, чтобы легче было понимать, кто есть кто. – И вы, значит, с тех радостных детских лет сохранили эту привычку?

– Да! – кивнул Яков. А шеф жандармов, чуть подумав, приступил к извинениям:

– Прежде всего, Яков, как вас по батюшке?

– Иванович.

– Прежде всего, Яков Иванович, должен просить у вас прощения… – Александр Генрихович еще не договорил, как Яков перебил его удивленным восклицанием:

– Помилуйте, да за что, за что вы просите прощения? – и лицо при этом сделал ну совсем непонимающее.

– Ну как же! – шеф жандармов вскинул руки. – Ни свет ни заря ворвались к вам в номер, устроили там обыск, привезли вас в жандармское управление и поместили в камеру. Камера – это, замечу особенно, ни в какие ворота, но нижние чины… – Полковник скривился, как при зубной боли, точно упоминание подчиненных доставляет ему страдания: – Это люди особенные, за ними нужен постоянный пригляд, чуть отвернулся, а они уже решительно все делают не так…

– Но мы с братом не в претензии, – проговорил мягким голосом Яков. – И раз так вышло, простим их…

– Нет, Яков Иванович, нет, – возразил Трауэршван. – Никого я прощать не намерен! Все, решительно все, – рубящий взмах рукой, – будут наказаны и получат по заслугам. – На эти слова шефа жандармов Яков широко улыбнулся, очевидно, он догадывался, кого тот имеет в виду. – Теперь, – Трауэршван пожевал губы, – о деле. Понимаю, как это все выглядит со стороны, я имею в виду действия жандармерии, выглядит это – и прошу вас, не спорьте, – будто мы задержали террористов, но на самом деле… – Александр Генрихович понизил голос: – Все было сделано намеренно, чтобы у людей сложилось представление, что мы нашли виновных… Пусть все думают, что вы и есть преступники!

– Но зачем? – воскликнул Яков, округляя глаза.

– Чтобы сбить с толку злодеев настоящих, тех, кто убил полицмейстера и, как нам стало известно буквально вчера поздно вечером, замышлял убить вас! – Трауэршван проговорил эти слова хоть и с нажимом, но мягко, чуть подавшись вперед, – движение всегда придает беседе доверительность.

– Зачем кому-то нас убивать? – На лице близнеца отразилось удивление.

– А зачем они убили полицмейстера? – вопросом на вопрос ответил полковник.

– Я не знаю, – тихо проговорил Яков. – Может быть, это сделали его давние враги или какие-нибудь недоброжелатели…

Белесые брови шефа жандармов взлетели до середины лба.

– А вы знаете, Яков Иванович, мне нравится, как вы их назвали! И с этого мгновения, – он коснулся пальцем стола, – я только так и буду именовать всяких злодеев, террористов, бомбистов, головорезов и прочих государственных преступников. Недоброжелатели – звучит как музыка. Но, впрочем, мы отвлеклись. Чтобы нам поймать этих… – Шеф жандармов сделал паузу и со смехом продолжил: – Этих недоброжелателей, нам понадобится ваша помощь.

– Мы в полном вашем распоряжении, – не очень решительно заявил Яков и через мгновение спросил: – А что от нас потребуется?

– Да, собственно, ничего особенно, – проговорил Александр Генрихович. – Сущий пустяк! Чтобы весь этот наш замысел осуществился, мы должны соблюсти достоверность…

– Это как? – слегка насторожился Яков, но продолжал улыбаться.

– Достоверность эта, не буду вас обманывать, сопряжена с определенными неудобствами.

– И что это за неудобства? – Улыбка на лице Якова стала понемногу тускнеть.

– Ну… – Александр Генрихович пригладил волосы на голове сначала левой рукой, затем правой, подумал, глядя в сторону. – Чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, вам придется – это, конечно, мера вынужденная, я сам от этого не в восторге, – посидеть у нас в камере, вернее в разных камерах…

Лицо Якова окончательно утратило улыбчивость, сначала побледнело, а потом стало краснеть, краска заполнила лоб, а затем спустилась на лицо, на щеки, на упитанный подбородок и лишь потом на шею. Шеф жандармов продолжал говорить о достоверности:

– И, опять же для того, чтобы самые сомневающиеся поверили, кормить вас будут из общего котла…

– А это что значит? – упавшим голосом спросил Яков, и по глазам его было видно, что ему совсем не хочется знать ответ.

– Это значит, что вы будете питаться тем же, что едят другие заключенные…

– Но…

– Я же говорю – определенные неудобства.

– Но кто узнает, чем мы тут питаемся? Ведь можно будет заказывать обеды, например, у Дудина…

– Никак невозможно! – довольно резко проговорил Александр Генрихович.

– Но почему? – сделал удивленное лицо Яков, его непонимание было искренним.

– Потому что если вам будут приносить обеды из трактира Дудина, то об этом вскоре узнают все! – Яков Иванович хотел что-то возразить на эти слова, но шеф жандармов остановил его жестом. – Вы думаете, раз мы находимся в управлении, то у злодеев здесь нет ни глаз, ни ушей. Я, например, за это не могу поручиться. Мне неприятно об этом говорить, но я вынужден: в жандармском управлении, – Трауэршван сделал круговое движение пальцами, – могут служить люди, которые за вознаграждение готовы сообщить злодеям, что у нас здесь содержатся братья Человековы, но не на общих основаниях. Деньги – сила такая. И что тогда? – спросил и вопросительно уставился на Якова шеф жандармов. – Молчите, так я вам скажу: тогда весь наш с вами маскарад пойдет псу под хвост. И чего мы после этого добьемся? Ничего! И злодеев не поймаем, и вас подвергнем опасности. Поэтому вам с братом придется потерпеть. Поверьте, я тоже этого не хочу.

– И сколько терпеть? – спросил смирившимся голосом близнец.

– Думаю, что всего лишь несколько дней, ну, самое большее – неделя.

Анисим Федорович уходил из сыскной с двояким чувством. Он был раздосадован и огорчен тем, что весь его блестящий план может полететь в тартарары лишь только потому, что он не подумал о переплавке. А ведь зубы – это стержень всего расследования! И главное, что в суде не потребовались бы какие-то дополнительные доказательства. Вот вам зубы, вот свидетельство зубного врача, что коронки принадлежали именно полицмейстеру, вот люди, которые заложили зубы в ломбард. Тут даже ему не понадобится что-то говорить, за него все скажет прокурор. Судье придется, несмотря на его излишний либерализм, согласиться с доводами следствия.

А тут вдруг такой поворот – все рушилось, можно сказать, на глазах, как весной на реке перед началом ледохода: на первый