Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

«Завтра рано утром ждите гостей. Друг».

Затем Трауэршван подождал, пока чернила просохнут, для этого даже слегка потряс листком в воздухе, затем сложил его вчетверо и сунул в карман мундира. Человековы, даже сами не подозревая этого, своим ранним пробуждением сыграли шефу жандармов на руку.

Когда вернулся в номер, там уже был настоящий кавардак, жандармы не столько что-то искали, сколько переворачивали все с ног на голову, но это и хорошо – проще будет незаметно подбросить записку, а потом неожиданно ее найти. Что Трауэршван и сделал. «Обнаружив» листок с наводкой, развернул его, прочел громко, как того и требовала ситуация, выразил удивление. Затем передал листок Зинковскому, тот тоже прочел, но его удивление было настоящим. Александр Генрихович попросил своего штаб-офицера вернуть записку и подступил с ней к братьям.

– Так у вас не просто кот, а кот ученый! – Он показал записку сначала одному брату, подержал ее у него перед глазами, подождал, пока тот прочтет, затем другому.

Человековы были удивлены и даже озадачены, однако все это пытались прятать за широкими улыбками, лишь один раз непонимающе переглянувшись. Полковнику этого было достаточно.

– Насколько я понимаю, вы видите эту записку впервые? – Братья, не снимая с лиц улыбок, кивнули. А Трауэршван, ухмыльнувшись, продолжил: – Конечно, ведь она предназначалась не вам, а вашему коту. Хоть он и ученый, но проявил неосмотрительность, ему бы после прочтения записку уничтожить, сжечь или разорвать в мелкие клочья, а он не додумался, вот и вышел такой просак.

Братьям, судя по всему, было вовсе не до смеха, но они держались. Трауэршван продолжал:

– Мне придется арестовать вашего кота и доставить в жандармское управление для допроса, ну а вы, поскольку кот принадлежит вам, поедете с нами, мы его будем допрашивать в вашем присутствии… – Александр Генрихович издевался, по своему характеру он был латентным реваншистом, старался никому и никогда ничего не спускать – ни обид, ни оскорблений, а унижений так и подавно. Они еще не знают, эти братья, с кем связались.

Обыск продолжался, но его результаты были Трауэршвану неинтересны, он понимал, что такие ловкие ребята, какими ему представлялись Человековы, вряд ли хранили у себя что-нибудь незаконное.

Конечно же, братьев предупредили, он не знал как, возможно и запиской, от которой они уже избавились, поэтому для них, хоть они это тщательно скрывают, было удивительно увидеть записку, которую написал Трауэршван. Полковник молча наблюдал за действиями жандармов, как те по несколько раз осматривали одно и то же, украдкой поглядывал на Человековых, внутренне злорадствуя.

В этом ожидании он размышлял: «Если я прав и их предупредили запиской, то, возможно, записку принесли сюда, в гостиницу, значит, портье должен что-то знать. Почему же он ничего не сказал? Может быть, в тот момент в отеле работал сменщик, а возможно, он в сговоре с близнецами». Сговор полковнику нравился больше, ведь это значило, что у государственных преступников Человековых очень разветвленная сеть сообщников. Александру Генриховичу представились внутренности большой террористической организации, похожей на машину – с маслянистыми шестернями, тягами, приводными ремнями, винтиками и болтиками, в работу и обслуживание которой вовлечена масса людей. По телу прошла мелкая предпраздничная дрожь, ведь если – а вернее когда – он всех разоблачит, это будет для него настоящее торжество. Кто бы мог подумать, что в каком-то заштатном городе может проявить себя подобный террористический монстр.

Что еще вынес шеф жандармов из этого обыска? Дело в том, что Александр Генрихович постоянно чему-то учился, вот и в тот момент он понял, что писать записку, вот так, как он сделал, в спешке, на глазах портье, а может, и швейцар все видел, глядя в какую-нибудь щель между шторами, это совсем, совсем нехорошо. Стало быть, думал шеф жандармов, нужно будет делать следующим образом… Нужно подобные записки писать заранее, еще в управлении, на разные случаи и носить их при себе, по крайней мере, когда он отправится кого-то арестовывать и проводить обыск. Так он и сделает, найдет свободную минутку, сядет и все напишет, а лучше поручит Зинковскому, у него почерк такой, что специально портить не надо, все уже испорчено.

Фома Фомич внимательно выслушал своего чиновника особых поручений, а после спросил:

– Как, ты говоришь, называется этот узел, которым были связаны ноги полицмейстера?

– Выбленочный.

– Название, надо сказать, так себе, что-то напоминающее, – фон Шпинне скривил губы. – Когда буду говорить с губернатором, стоит просто назвать его морским. А ты-то откуда знаешь про этот узел?

– Отец у меня этим делом увлекался, хотел в молодости моряком стать, но не случилось, не приняло его море.

– Вот видишь, как бывает, – чуть подумав, проговорил начальник сыскной. – Казалось бы, зачем тебе эти узлы, а пригодились; стало быть, поблагодарить мы должны отца твоего покойного. Если бы не его это увлечение, то кто знает, и не обратил бы ты никакого внимания на то, как там связаны у полицмейстера ноги. Веревку стражники разрезали бы да выкинули! – начальник сыскной развел руками. После этого какое-то время сидел, молча глядя на своего помощника, точно что-то припоминал, потом звонко хлопнул в ладони и сказал:

– Ну что же, подведем промежуточные итоги: что нам на сей час известно точно, что предположительно и что мы еще должны выяснить, чтобы предположительное стало точным.

Кочкин думал, что начальник сыскной станет сам говорить и раскладывать по полочкам свои рассуждения, иногда задавая чисто риторические вопросы, но Фома Фомич предложил Меркурию самому начать, потому как он был на месте преступления и все видел сам.

– Что нам известно… – в устах чиновника особых поручений это прозвучало не как вопрос, а как фраза, за которой последует перечень. Так и произошло: – Нам доподлинно известно, что убит человек…

– Полицмейстер? – перебил Фома Фомич.

– Нет, это наше предположение, головы-то нет! И дабы нам в дальнейшем не ошибиться, будем считать, что это предположительно Свищ…

– Молодец! – похвалил помощника фон Шпинне. Начальнику сыскной нравился именно такой подход к расследованию: не спешить с утверждениями и выводами, он сам его придерживался и настоятельно требовал подобного от своих подчиненных. Мол, пусть в других местах торопятся, а мы этого делать не будем. – Что