Характер морской - Василий Степанович Кучер

— Стой! — крикнула Олена Петру, и Никита дернул его за полу.　

Петро повис на вожжах, и кони вдруг остановились, тяжело посапывая.　

Над заснеженной Вербивкою стоял зимний день. Сочно пахло жареным мясом, тушеной капустой, свежими пирогами и караваями. На колхозном дворе гремел духовой оркестр, издали встречая гостей бравурным маршем. А в чистом и морозном воздухе звонко　заливались колокольчики и бубенцы на тех розвальнях, что везли гостей следом за Петром.　

— Просила же не гнать, — тихо и как-то виновато проговорила Татьяна, прижимая руку к груди.　

Петро горячо дохнул на нее:　

— Может быть, к врачу, Таня?　

— Ой, домой, Петя!　

Никита Корбут выскочил из саней и встал посреди дороги, высоко подняв руку. Игнат Петрович осадил перед ним коней, крикнул матросу:　

— Что, браток, совесть все-таки заела? Или, может, адмирала своего увидел?　

Петро склонился над Татьяной, не слыша его голоса.　

Никита поманил трубкой Игната Петровича и что-то тихо сказал ему. Председатель быстро выпрыгнул из саней, подбежал к женщинам, взволнованно и как-то растерянно спросил:　

— Как же так, Татьяна Ивановна? И нужно же было...　

— Пройдет... Я догоню вас на ферме, — попыталась улыбнуться Татьяна.　

— Нет, домой. Немедленно домой, а доктора сейчас привезут, — председатель холодно взглянул на матроса.— Думать надо, папаша будущий, а не коней гонять.　

Далеко, но громко играли медные трубы оркестра, где-то заливалась гармошка и весело распевали на дворах. Петро медленно подвез жену к дому, и она сама вылезла из саней, вдруг сказав Олене:　

— А помнишь, тут когда-то моя землянка стояла?　

— Помню, такое не забывается. Ну, как сейчас?　

— Немного лучше. Смотри, какая у меня хата стоит. Три комнаты и кухня. Петро сам веранду застеклил, а виноградом уже я обвила. Я и думать не могла тогда про это, когда в землянке с тобой говорила. Входи же, пока никого нет, хоть наговоримся....　

Но они так и не поговорили. Пока доктор осматривал Татьяну да успокаивал, уже и Тарас прибежал из школы. Давай, мама, обедать! Но, увидев тетку Олену, и про обед забыл. Она же ему подарки привезла: ящик с набором инструментов электротехника, цигейковую шапку, книжки. Потом младшая прибежала, Яринка. Тетка и ей гостинцы: кофточку, шелковую косынку. Только к вечеру стали расходиться. Яринка в школу — на какой-то кружок. Петро забрал Тараса и на свою станцию подался, наказав Татьяне:　

— Собирайся, жена, я скоро вернусь...　

— Приходи лучше прямо в клуб.　

Когда Петровы шаги замерли на улице, Олена показала глазами ему вслед:　

— Как же ты за него замуж вышла?　

— Вот так и вышла... Полюбила.　

— Он же из села уходил.　

— Правда твоя, но мы его искали.　

— А в письме про это и не писала.　

— Разве все опишешь? Я не умею длинно писать. Сколько с тех пор воды утекло. Вспыльчивый он очень, а добрый. Так меня жалеет.　

— А любит?　

Татьяна нежно прищурила глаза, словно после долгой ночи глянула на теплое солнце. Одним духом проговорила:　

— Любит. Остался он в нашем селе еще в войну. Круглый сирота, одинокий, молодицы так и начали липнуть к нему. Еще бы! Три ордена, пять медалей. Даром что без ноги, на железном протезе. А в селе — только женщины и девчата. Ну, да еще несколько дедов было. Давай мы его просить, чтобы у нас навсегда поселился. Такого не стыдно и в район послать от своего колхоза, и в самую область. Его везде выслушают, и он для колхоза что угодно сделает. Дерева для фермы, семян сортовых или машину какую достанет. Мы его до тяжелой работы не допустили, а поставили мельницей заведовать. Ездил всюду, добивался для колхоза всего, а жениться не хотел. Все говорил молодицам: пусть ваши с войны вернутся, тогда и я кого-нибудь себе присмотрю. Уже и наши, кто в живых остался, вернулись, а он все не найдет себе пары. Вот тогда-то у нас с ним и началась любовь. А он взял да уехал...　

Тогда начали по всей области электростанции строить, и он, бедняга, никак не мог для нашей Вербивки машины достать. Куда только ни ходил, куда только ни ездил — не мог. Кругом электричество горит, а у нас все каганцы. Вот он и ушел от такого горя и стыда...　

Горит в комнате большая электрическая люстра. На белой стене под вышитым полотенцем фотография молодого моряка в бескозырке. Олена узнает в нем Петра Искру, гвардии старшину с эсминца. Боже, какой же он был славный! Недаром Татьяна его полюбила. Да и кто такого не полюбит?　

Всем селом кинулись искать Петра, да нигде не находили. А он, оказалось, к морю назад подался. Нашел свой эсминец да и рассказал матросам про нашу беду. А они тогда в ремонте стояли. Ну, в свободное время собрали моряки целую электростанцию да багажом на Вербивку и отправили. Вот так у мельницы и выросло Петровское хозяйство. А вербивчане и назвали его: «Огни матросские».　

Наладились у Петра отношения с Татьяной, перешел он к ней в землянку жить. Тяжеловато было, но со временем все начало проясняться. Приехал новый председатель колхоза, тысячник Игнат Петрович. Машин больше стало, урожаи пошли богаче. Для скота кормов вволю запасать стали. Молоко потекло с избытком. Все богатство, кто его когда имел, сторицей вернулось...　

Они говорили около высокого зеркала, примеряя нарядные платья. Болтали до тех пор, пока в хату не постучал Петро. Женщины набросили теплые пальто, вышли веселые, торжественные. Уже не нужно было спрашивать Татьяну о здоровье.　

В колхозном клубе, где каждый год в этот день подводились итоги социалистического соревнования украинского и русского колхозов, было тесно.　

Слово взял Игнат Петрович:　

— Товарищи колхозники! Разрешите мне от вашего имени поблагодарить дорогих гостей — колхозников Раменского района Московской области, с которыми мы соревнуемся, за помощь. Вы помните — еще шла война, когда они подарили нам первых породистых телочек. Тогда у нас не было ни одной коровы. Мы знаем, тех телочек они для себя достали. И хотя у них было не густо, отдали часть нам. Сегодня вы все видите, какое из тех подарков стадо выросло!　

Вспыхнули дружные аплодисменты.　

После торжественной части заиграло радио. Все встали и вдруг увидели, что Татьяна и Олена одеты в национальные русский и украинский костюмы. Им закричали со всех сторон:　

— Сестры, сестры!　

Музыканты на сцене заиграли туш, а когда шум улегся, Никита спросил у Петра:　

—