Характер морской - Василий Степанович Кучер
Гости желанные, дорогие, из самой Москвы, да еще свои заводские шефы из Киева. На пяти розвальнях от самой станции прикатили. По трое наилучших коней запряжено в каждые, под дугой колокольчик, на упряжках бубенцы. Настоящая русская тройка. Сюрприз Игната Петровича. Он всю дорогу ехал впереди, а на плотине вдруг третьим очутился. Вот тебе и сюрприз, товарищ председатель! А председатель аж кипит от злости. Да что ты ему скажешь на людях, этому моряку? Ходит по плотине, словно чемпион на стадионе, коням сахар дает, да все поглядывает на свою станцию. Так и ждет, чтобы кто-нибудь спросил: «А что это у вас за станция? На сколько киловатт? А ну, покажи!» Над дверью висит большое красное полотнище, на котором белой краской написано: «Добро пожаловать». Матрос Искра сам и написал этот лозунг.
На розвальнях, застеленных двумя коврами, сидит матросова жена Татьяна, обняв за талию свою дорогую Олену. Они снова вместе, теперь их водой не разольешь. Перед ними — слесарь из Киева, усатый Никита Корбут. Тот самый, что весной автопоилки с шефами на колхозном дворе устанавливал. Его с тех пор так и называют вербивчане — главный шеф. Шутит с молодицами, трубкою попыхивает, дымом нос греет. Ну, что ты про них скажешь, матросов? Хоть бери да локоть кусай…
— Слушай, Петро, — хлопает кнутом по голенищу Игнат Петрович. — Ты что — сдурел? Такие гости у нас, а ты скачки затеял. Тут не ипподром.
— Давайте и на ипподроме попробуем, — смеется моряк. — Не знаю как ваши, а мои гости не боятся. Хоть жену спросите…
— Жену! Ты все на жену киваешь. А того и нет, чтобы самому отличиться, как она…
— Ну, знаете! — холодно говорит Петро и резко нахлобучивает новую мичманку на лоб. Хочет показать всем, что он один на таком морозе в моряцкой фуражечке.
— Знаем, браток, знаем, — радуется председатель, что все-таки уколол матроса. — По-твоему не будет. Станцию свою вечером покажешь. Нечего среди белого дня таким карликом хвалиться.
— Карликом? — вскипел матрос. — Да вас без этого карлика давно бы куры заклевали, товарищ коровник.
Олена звонко и заливисто смеется, словно в чистый ручей камушки кидает. Льнет к Татьяне. А Татьяна закрывается платком, сдерживает смех, чтобы муж не заметил. Увидит — беды не оберешься.
— Так его, так! Крой председателя, а я помогу,— гудит Никита басом.
Игнат Петрович недовольно хмыкает:
— Что же ты встал? Гони дальше, если вперед вырвался. На фермы гони. Ясно?
Петро молча кивает головой, прыгает в розвальни и пускает жеребцов вскачь. Он снова летит впереди поезда с дорогими гостями, а колокольчик под дугой так и поет, так и выговаривает: «Еду, еду, еду к ней! Еду к любушке своей!» А бубенцы на упряжке все альтами ведут да подпевают, как на далеком Урале, где когда-то жил Петро.
Вербивка высыпала на улицу. Люди узнают гостей, машут им руками, шапками, спешат за розвальнями на колхозный двор. Горячо приветствуют тех, кого везет Петро. Сразу узнали Олену и радуются, что наконец-то и она после долгого перерыва приехала в Вербивку.
Матрос стоит в розвальнях в полный рост, словно на командирском мостике, раз за разом бросает своим пассажирам через плечо:
— Видите? Телевизоры в хатах. Новая улица выросла! Сто мотоциклов в селе. Как выйдем на парад в праздник, что тебе танковая бригада. Свой духовой оркестр...
— Муженек, подожди, — машет рукой Татьяна.
— Молчи, старуха!—отмахивается Петро. — Не перед чужими хвалюсь, а перед своими, родными. Или, может, забыла, как в землянке жила, каганцом светила? А хлеб пекла пополам с картошкой и половою? Рубашки глиной стирали. В лаптях ходили. Коров соломой кормили. А как тебя фашисты на каторгу гнали? А сестру твою, Марию? Забыла уже? Рановато!
— Ой, не вспоминай, — бледнеет Татьяна.
— Не вспоминать? Шутишь, жена, — не унимается Петро. — Нужно! Понимаешь? Чтобы диаграмма была на весь земной шар. Пусть теперь все к нам ездят и рассматривают хоть в морской бинокль. Что было, то было. Старики ходили под окнами, хлеба просили. Где они сейчас? Нету! Мы поля лопатами копали, на коровах пахали. А теперь вон куда рванули! Комбайны свои имеем. Пять штук купили. Десять тракторов. Свои герои полей появились в Вербивке.
— Ой, Петро, не гони так коней, — просит Татьяна.
— Не бойся, пусть летят! Как у Гоголя! Помнишь? Русь! Тройка!
— Подожди, — клонится к Олене возбужденная Татьяна, словно боясь выпасть из саней.
— Нет, не подожду! Раньше наши люди из села уходили, а теперь и калачом их отсюда не выманишь. Дети в школе мерзли, писать не могли на морозе. Школа в хлеву была. Две зимы, утром и вечером, при каганцах. А теперь вон какую построили. Любуйтесь. Два этажа; вся из красного кирпича, шифером крыта. Во всех хатах электричество. Электричество. С ним и коров доят, корма режут, воду подают. На всех улицах фонари. А он, хвастун, говорит, что у меня карлик на плотине стоит.
— Так он шутит, — пробует улыбнуться Татьяна.
— При гостях! Добрая мне шутка, — сурово кидает Петро.
— А зачем ты его обогнал на конях?
— И буду обгонять! Не только на конях, а и везде. Пусть нам тепловую станцию строит, а то моя уже не тянет на всех. Но-о! Рвите, соколики! А вы, гостеньки, не подумайте, упаси боже, что у нас машин нет. Две легковушки имеем: «Волгу» и «Победу». И грузовиков целый гараж. А на конях вас для того везем, чтобы наш родной край поглядели. Так было задумано. Красота! Вот приеду к тебе в гости, Олена, ты тогда меня на реактивном покатаешь над Москвою. Не летал еще на реактивном.
— Что-то долго ты собираешься в гости, матрос. Долго, — с укором кинула Олена. — И жену что-то не пускаешь. Постыдился б! Она же мне, как никак, а сестра...
— Сестра? — пыхнул трубкой старый Никита, пытливо глянув на Татьяну.
— Да, сестра, — спокойно сказала Татьяна.— Разве не похожи?
— Похожи, — протянул недоверчиво Никита.
— Не очень, правда. Она пошла в отца, а я — в мать. — Татьяна, вздрогнув, навалилась вдруг на плечо Олене.
— Что с тобой? — встревожилась та.
— Ой, плохо очень, — тихо