Характер морской - Василий Степанович Кучер

Максим выговаривал слова глухо, с горькой досадой, и, кажется, не видел красоты зеленой дубравы, не слышал, как где-то в ее ветвях свистела какая-то пичужка, а в селе переливалась девичья песня.　

— Кострица ночевал у нашего морского волка, Лихолата; тот дед, как вы знаете, не каждого пускает в свой дом. Знает, кого звать. Говорят, они долго беседовали тогда ночью, а на рассвете Кострица. ушел в район, чтобы не опоздать на работу в свой банк, И не опоздал. Что-то около двенадцати дня явился в райком, доложил о собрании Косогону. Тихо, спокойно, без всякого героизма. А я, еще ничего не зная, снова звонил из соседней комнаты в Волицу, чтобы прислали, наконец, мне машину.　

Тогда Косогон и позвал меня. Позвал и так драил, что и сейчас стыдно. Кострица сидел сбоку, и я видел на его руках синие шрамы от кандалов. Стыдно　мне было и больно до слез. Собрание в Волице я провел в тот же день, добирался туда без машины, как и старый Кострица. Не шел, а летел. Но на этом дело не кончилось. Дали мне прикурить за то собрание и волицкие коммунисты, и на районной партконференции. И все указывали на Кострицу. Долго буду этот случай помнить. Так зачем же мне еще раз нарываться на скандал и звонить в колхоз, чтобы прислали машину? Просто удивительно, что Косогон ничего вам не рассказывал…　

— А что, наш Лихолат с Кострицей одногодки? — спросил я, чтобы перевести разговор.　

— Что вы! Наш дед считает Кострицу салагой. Ведь он был совсем молодым матросом, когда штурмовал Зимний с балтийцами. А Лихолат в те времена командовал уже отрядом. Подружились они на электростанции, когда ее начинали строить. Лихолат ездил в банк за кредитами, а их не давали, так как не было какой-то там директивы. Ну, наш дед сразу к Кострице: «Как это нет директивы? А разве вам Ленин — не директива? Советская власть плюс электрификация всей страны?». Кострица даже повеселел, услышав такие слова. Попросил Лихолата садиться, распорядился принести чай. Там они разговорились, словно в кают-компании. О чем говорили, не знаю, но кредит чубинцы получили. А когда привезли проект и начали обсуждать, Лихолат опять начал шуметь: «А где в проекте ивы и тополя? Почему нет?». Кострица, который приехал с проектировщиками, едва угомонил его и согласился, чтобы обязательно были около станции и ивы, и тополя. Вот такая у них дружба. Что-то мне кажется, что и в этой моей лекции замешан Лихолат.　

— А какая лекция?　

Максим перебросил на другое плечо китель и развел руками:　

— Немного удивительная. Про оборону Порт-Артура.　

— А слушать будут?　

— О, чубинцы к лекциям внимательные, придут. У них порядок морской. И, понимаете, я себя чувствую у них так, будто снова на крейсере, среди матросов. Обо всем забываю. Даже про ту проклятую машину, что в дождь вызывал… Ну, полный вперед, а то уже солнце садится.　

На краю села мы встретили чубинских косарей, возвращавшихся с болота. Все здоровались с Максимом, все его здесь знали. За косарями на своей бедарке ехал бригадир Павел Головаха. Он был в традиционной тельняшке, прилипшей к вспотевшей спине, в соломенной шляпе с черной лентой. Увидев нас, Головаха остановил коня, поздоровался.　

— Значит, приехали! Хорошо!　

— Нет, пришли, — объяснил Максим.　

— Ага, понимаю, — одними глазами улыбнулся бригадир.　

Максим пристально посмотрел на него и указал на меня:　

— Чего там? Вот и журналист захотел пройтись полем.　

— Добро! — искренне обрадовался Головаха. — Теперь о нас писать можно, как о настоящих передовиках.　

На горке столбом поднялась пыль, и из этой серой тучи повалило стадо.　

— Вот где наше богатство и боевая сила! — продолжал Головаха. — Но это только третья часть скота. Остальной на полевом стане.　

Почуяв воду, стадо заспешило к ферме, красневшей под горой черепичной крышей. Там же виднелись, похожие на строения завода, две силосные башни, высокая труба кормокухни, ажурное колесо ветродвигателя. С горы бежали доярки, и их звонкие голоса далеко разносились по селу.　

— А как поживает старый моряк Корней Лихолат?　

— Добровольный? — весело переспросил Головаха.　

— Почему добровольный? Он всегда был Лихолатом, с деда-прадеда.　

— По паспорту он и сейчас Корней Лихолат, а по прозвищу — Добровольный. Разве не слыхали? Удивительно. Это прозвище пристало к нему, когда электростанцию начинали строить. Помните собрание, где он кричал об ивах и тополях у водохранилища? Он и к Косогону тогда пристал.　

— Помогло?　

— А как же. Он так обрадовался этому, что всенародно заявил на собрании о своем бычке. Пусть, говорит, только начнут строить, сразу же отдам бычка своего на питание строителям. И настоял, чтобы его слова записали в протокол. А когда начали строительство, председатель и говорит мне: «Иди, Павел, за бычком к деду, нужно же строителей кормить». А у нас тогда каждый теленок был на вес золота: фермы расширяли, поголовье увеличивали. В колхозе были хлеб, масло, крупа, мед, а мяса не было. А как без мяса на стройке?　

Взял я двух парней и пошел к Лихолату. Заходим во двор, смотрю, бычок стоит под навесом, а в доме веселый гомон, даже кто-то песню запевает. Что за оказия в рабочий день?　

Но вот увидел нас старик и выбежал из комнаты. Что такое? Чего пришли? За бычком? За каким бычком? И начал крутить-вертеть, хитрющий старик! Вдруг открывается дверь, и на крыльце появляется сын Лихолата, Никита. С погонами, при всех орденах. Контр-адмирал, в отпуск приехал. Узнал меня, обнял за плечи, руку жмет, мы же с ним еще вместе в школу ходили. Что здесь такое, спрашивает. Кто отца обижает?　

Я и рассказал Никите все, как оно было. Засмеялся и скомандовал нам: «Вперед, моряки! Отец не обеднеет. Только электричество и радио проведите ему в дом». Мои хлопцы за бычка — и со двора. Старик опомнился и за нами. Выбежал за ворота и давай кричать, чтобы все слышали: «Хлопцы! Я же добровольно! Слышите! Добровольно!»　

С того времени и пристало к нему это прозвище. Но он не обижается. Живет хорошо, но работу в колхозе не бросает, несмотря на то, что старый. Заведует конюхами. Вы его на лекции увидите. Придет. Ни одного собрания не пропускает…　

Около сельмага мы расстались. Максим с бригадиром поехали в контору, а я пошел в библиотеку. Над селом разливался тихий, душистый вечер. Около дуба носились вихрастые голосистые ребята. На заборе висела большая афиша о сегодняшней лекции.　

Вскоре начали собираться люди. Зал заполнился буквально мгновенно. Мест не было. Стояли