Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

в Италию – в то время это делалось часто! – и избежать всей грязи постыдного тайного сожительства. А может быть, он любил менее ее?.. Быть может, он только позволял Готклэр любить себя, более любимый ею, нежели любя ее сам?.. Быть может, она по своей инициативе сделалась сторожем его супружеского жилища? А он, находя это предприятие смелым и пикантным, давал свободу этой новой жене Пентефрия, которая ежеминутно пробуждала в нем искушение? Все, что я видел, мало осведомило меня относительно Савиньи и Готклэр… Сообщниками в адюльтере они были несомненно. Черт возьми! Но что за чувства лежали на дне этого адюльтера? Каково было взаимное положение этих людей по отношению друг к другу?.. Я во что бы то ни стало хотел отыскать это неизвестное в моем уравнении. Савиньи был безупречен в отношении своей жены; но в присутствии Готклэр – Евлалии, когда я наблюдал его исподтишка, я замечал в нем такие предосторожности, которые указывали на весьма тревожное состояние его духа. Когда в повседневной жизни он спрашивал у горничной своей жены книгу, газету или какую-либо вещь, то принимал от нее просимое с таким видом, что всякая другая женщина поняла бы все, только не эта молоденькая, воспитанная бенедиктинцами пансионерка, на которой он женился… Видно было, как рука его боялась встретиться с рукою Готклэр, словно, прикоснувшись случайно, она не смогла бы уже ее выпустить. В Готклэр не было заметно такого замешательства, такой пугливой осторожности. Будучи соблазнительницей, как все женщины, готовая искушать самого дьявола в аду, Готклэр смеялась одновременно и над его страстью, и над опасностью. Я видел ее раз или два, когда мой визит совпадал с обедом, который Савиньи благочестиво разделял с женой, сидя у ее постели. Прислуживала Готклэр, так как остальная прислуга не имела доступа в комнату графини. Чтобы ставить блюдо на стол, надо было слегка наклоняться через плечо Савиньи, и я видел, как, делая это, она касалась выдающимися частями своего корсажа затылка и ушей графа, который при этом страшно бледнел… и взглядывал на жену, чтобы убедиться, не смотрит ли она на него. Честное слово! Я был еще молод в то время, и движение кровяных шариков в организме, которое зовется силою ощущений, казалось мне единственной вещью, ради которой стоило жить. Тогда же я представил себе, что должно быть известное наслаждение в этом тайном сожительстве с мнимой горничной на глазах у женщины, которая могла все угадать. Да, только в эту минуту я понял, что такое адюльтер в супружеском жилище, по выражению этой старой лисицы Уголовного уложения!

Но за исключением бледности и сдерживаемого страха Савиньи, я ничего не видел из того романа, который разыгрывался между ними в ожидании драмы и катастрофы… по-моему, неизбежных. Как далеко они зашли? Это была тайна, которую я хотел у них вырвать. Все это мучило мою мысль, как сфинксова загадка, и чем дальше, тем более, так что от наблюдений я переходил к шпионству, которое, впрочем, не что иное, как та же наблюдательность, только во что бы то ни стало. Что делать! Слишком большой интерес к чему-либо нас быстро развращает… Чтобы узнать то, чего я не знал, я разрешал себе много мелких низостей, недостойных меня; я их считал таковыми, но тем не менее позволял их себе. Ах, все это наша привычка к зонду, милый мой! Я применял его повсюду. Когда по приезде в замок я ставил мою лошадь в конюшню, то заставлял незаметно прислугу болтать о господах. Я занимался сыском (о, я не боюсь употребить это слово) ради собственного любопытства. Но слуги были обмануты, как и графиня. Они искренне считали Готклэр такой же прислугой, и я ничего не добился бы, если бы не случай, который, как всегда, дал мне сразу гораздо больше, чем все мои соображения, и осведомил меня гораздо лучше, чем все шпионства.

Уже более двух месяцев ездил я к графине, здоровье которой не улучшалось и все более и более обнаруживало симптомы истощения, столь частого в наши дни и получившего в то время от докторов название анемии. Савиньи и Готклэр разыгрывали с тем же совершенством свои трудные роли и не смущались моим присутствием. Тем не менее в актерах чувствовалось словно некоторое утомление. Серлон похудел, и я уже слышал, как говорили в городе: «Что за необыкновенный супруг господин Савиньи! Он совсем изменился за время болезни жены. Как прекрасно так любить друг друга!» У Готклэр к ее неподвижной красоте прибавились темные круги под глазами, но не от слез, так как эти глаза, быть может, отроду еще не плакали, а словно от частого бодрствования, и от окружавших теней их блеск был еще ярче. В сущности, худоба Савиньи и синева под глазами Готклэр могли происходить и от чего-либо иного, кроме той замкнутой жизни, которую они себе устроили. Причин могло быть так много в этой вулканической среде! Я наблюдал эти предательские признаки на их лицах, задавал себе вопросы и не знал хорошенько, что на них отвечать, когда однажды, отправившись на докторский объезд по окрестностям, я возвращался вечером через поместье Савиньи. Я намеревался заехать в замок, как то делал обычно; но меня задержали трудные роды одной крестьянки, и когда я подъехал, час был чересчур поздний, чтобы зайти в замок. Я даже не знал, который был час. Мои охотничьи часы встали. Но луна, начинавшая уже спускаться по другую сторону своего небесного пути, показывала на этом огромном синем циферблате более полуночи и нижним рогом своего серпа почти касалась вершин высоких сосен, за которыми она должна была скрыться…

– Бывали ли вы когда-нибудь в Савиньи? – спросил доктор, прерывая себя и оборачиваясь ко мне. – Да? – сказал он в ответ на мой кивок. – Итак, вы знаете, что надо войти в этот сосновый лесок и обогнуть стены замка, чтобы выйти на дорогу, ведущую в В. Вдруг среди чащи черного леса, где не видно было ни одного огонька, не слышно было ни малейшего шума, мой слух различил звук, который я принял за удары валька какой-нибудь бедной женщины, занятой днем в поле и воспользовавшейся лунною ночью, чтобы перемыть белье в лавуаре (плавучей прачечной) или в канаве… Только по мере приближения к замку к этому правильному стуку присоединился другой звук, несколько разъяснивший мне характер первого. То было бряцание скрещивавшихся шпаг. Вы знаете, как слышно в прозрачном воздухе и безмолвии ночи, как приобретает определенность малейший звук! Я услышал, и ошибиться было невозможно, оживленный лязг железа. У