Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

– Довольно. Унесите это.

И Готклэр – Евлалия обернулась – по этому движению я мог бы узнать ее из двадцати тысяч девушек –…и унесла поднос. Признаюсь, что некоторое время я не глядел на графа де Савиньи, чувствуя, чем мог быть для него мой взгляд в эту минуту; но когда я отважился взглянуть на него, то его глаза были прикованы ко мне с выражением сначала отчаянного страха, а затем облегчения. Он понял, что я видел все, но что в то же время я не хотел ничего увидеть, и он вздохнул. Он был уверен в моей скромности, которую он, вероятно, объяснял себе (мне это было решительно безразлично) корыстью врача, не желающего лишиться такого клиента, как он; между тем во мне говорил только интерес наблюдателя, который не хотел, чтоб перед ним захлопнули дверь дома, где втихомолку от всего мира можно было видеть подобные вещи.

И я ушел от них с плотно сомкнутыми устами и с твердою решимостью не проронить ни слова о том, чего не знал наш город. О, радость наблюдателя! Бескорыстная и одинокая радость, которую я ставил всегда выше всякой другой! Я буду наслаждаться ею в этой деревенской глуши в старом, уединенном замке, где в качестве доктора могу бывать, когда захочу!.. Счастливый тем, что избавился от тревоги, Савиньи сказал мне:

– До нового распоряжения, доктор, прошу вас бывать каждый день.

Итак, я смогу изучать с тем же интересом и последовательностью, как болезнь, это загадочное положение, которое всякому показалось бы невозможным… И так как с первого же дня эта тайна возбудила во мне мои мыслительные способности, я немедленно приступил к обсуждению этой комбинации с целью ее выяснения… С какого времени она длилась?.. С исчезновения Готклэр?.. Прошло ли более года с тех пор, как тянулось это положение и как Готклэр Стассэн была горничной графини де Савиньи? Почему никто, кроме меня, позвать которого заставила нужда, не заметил того, что увидел я с такою легкостью и быстротою?.. Вот вопросы, в числе многих других осаждавшие меня, когда я ехал в город В… Правда, граф и графиня Савиньи, слывшие нежными супругами, жили весьма уединенно, вдали от всякого общества. Но ведь в замке время от времени бывали гости. Правда, когда приезжали мужчины, Готклэр могла совсем не появляться. Если же бывали женщины, то, по большей части, они не знали раньше наружности этой девушки, проводившей годы за уроками фехтования и намеренно надевавшей густую вуаль при отправлении в церковь или на прогулку верхом, ибо Готклэр (как я вам уже говорил) обладала тою чертою гордых натур, которая заставила ее тем более скрываться от оскорбительного любопытства, чем более она чувствовала себя его объектом. Что же касается прислуги графа де Савиньи, с которою ей приходилось жить вместе, то она не знала Готклэр; быть может, она была совсем из других мест… Так, в пути еще разрешил я первые вопросы и через некоторый промежуток времени и дороги дал на них ответы; прежде чем я слез с лошади, у меня уже было целое здание предположений, более или менее правдоподобных, для объяснения того, что другому человеку, не такому резонеру, как я, показалось бы совсем необъяснимым. Единственное, чего я не мог объяснить себе, так это то, каким образом ослепительная красота Готклэр не послужила препятствием к ее поступлению в дом графини де Савиньи, любившей своего мужа и ревновавшей его. Патрицианки города В., по меньшей мере, столь же гордые, как жены рыцарей Карла Великого, не предполагали (ужасная ошибка: они не читали «Свадьбу Фигаро»), что красивейшая горничная имела несравненно большее значение для их мужей, нежели самый красивый лакей для них, и графиня де Савиньи имела свои причины считать себя любимой; наконец, этот прохвост Савиньи умел придать этим причинам еще более весу, когда графиня начинала сомневаться.

– Гм, – не удержав своего скептицизма, прервал его я, – все это верно, мой милый, но нисколько не делает положение менее безрассудным.

– Конечно нет! – отвечал он. – А что, если безрассудство и создало это положение? – прибавил этот глубокий знаток человеческого сердца. – Существуют страсти, которые неосторожность или безрассудство разжигает и которые не могли бы существовать без вызываемой ими опасности. В XVI веке, отличавшемся игрою страстей по преимуществу, самым великолепным поводом для любви была всегда опасность этой любви. Покидая объятия любовницы, человек рисковал получить кинжал в сердце; случалось, что муж отравлял его с помощью муфты жены, которую тот целовал и осыпал обычными ласками; и что же, постоянная опасность не только не пугала любовь, но воспламеняла ее, разъяряла, делала ее непреодолимой! При наших пошлых современных нравах, когда закон заменил собою страсть, опасность, представляемая статьею Уложения, применяемой к мужу – как грубо выражается закон – виновному во «введении в супружеское жилище наложницы», далеко не высокого сорта; но для дворянской души эта опасность, быть может, именно в силу своей низости кажется очень высокой; и Савиньи, подвергаясь этой опасности, находил в ней то сладострастие, которое опьяняет истинно сильные души.

На другой день, как вы можете себе представить, – продолжал доктор Торти, – я ранехонько отправился в замок; но ни в этот, ни в следующие дни я не заметил ничего, что бы нарушило ход обыденной жизни, правильной и нормальной. Ни со стороны больной, ни со стороны графа, ни даже со стороны мнимой Евлалии, которая так естественно отправляла свои обязанности, словно была исключительно для того воспитана, я не заметил ничего, что могло осведомить меня относительно открытой мною тайны. Было несомненно, что граф де Савиньи и Готклэр Стассэн играли бесстыдную комедию с естественностью настоящих артистов и что они сговорились для этой игры. Но в чем я не был уверен и в чем хотел убедиться прежде всего, это то, была ли графиня действительно ими обманута, и если да, то долго ли могло это продолжаться. Итак, я сосредоточил свое внимание на графине. Тем легче было мне проникнуть в ее настроение, что она была моей пациенткой и вследствие своей болезни служила объектом для моих наблюдений. Как я вам уже говорил, то была чистая обитательница В., которая ничего не хотела знать, кроме того, что она дворянка и что за пределами дворянства ничто не заслуживало ее внимания. Сознание своего благородного происхождения – единственная страсть женщин высшего круга в городе В., признаваемая и другими слоями населения, в общем весьма бесстрастного. Мадемуазель Дельфина де Кантор, воспитанная в монастыре бенедиктинцев, где,