Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

будучи лишена всякого религиозного призвания, она страшно скучала; и скучала еще сильнее в своей семье вплоть до минуты, когда вышла замуж за графа де Савиньи; графа она полюбила или вообразила, что полюбила, с тою легкостью, с какою тоскующие девицы влюбляются в первого встречного. То была белокурая женщина с дряблыми мускулами, с крепкими костями, с молочным цветом лица, покрытого веснушками, и светло-рыжими волосами. Когда она протянула мне свою бледную, как голубоватый перламутр, руку с тонкой породистой кистью, на которой в здоровом состоянии пульс едва бился, я подумал, что она рождена на свет, чтобы стать жертвою… чтобы быть растоптанной ногами гордой Готклэр, снизошедшей перед нею до роли служанки. Этой мысли при первом взгляде на графиню противоречил только ее подбородок, выступавший вперед на узком лице, – такой подбородок встречается на римских медалях у Фульвии, – а также упрямо выпуклый лоб под матовыми волосами. Все это только затрудняло окончательное суждение. Может быть, именно в этом крылось препятствие для Готклэр, ибо я считал невозможным, чтобы положение, которое я прозревал в этом пока спокойном доме, не привело к чему-либо ужасному… Предвидя будущий взрыв, я принялся с особым старанием выстукивать и выслушивать маленькую, хрупкую женщину, которая не могла долго оставаться загадкой для доктора. Кто исповедует тело, быстро завладевает и душой. Если существовали нравственные или безнравственные причины для настоящей болезни графини, то сколько бы она ни запиралась от меня, сколько бы ни вбирала в себя все свои впечатления и мысли, ей неминуемо предстояло открыть их мне. Вот что я себе говорил; но, вы можете поверить мне, я тщетно выслушивал и выстукивал ее. Через несколько дней я убедился, что она не имеет ни малейшего подозрения относительно сообщничества своего мужа и Готклэр в преступлении, безмолвной ареной для которого служил ее замок… Был ли то с ее стороны недостаток прозорливости? или отсутствие ревности? Графиня была надменно-сдержанна со всеми, за исключением мужа.

С мнимой Евлалией, прислуживавшей ей, она обращалась повелительно, но кротко. В этом может почудиться противоречие. Но его не было. Приказания ее были кратки, но без повышения голоса, как у женщины, созданной для них и уверенной в том, что ее слушают… И ее слушались изумительно. Евлалия, та самая ужасная Евлалия, вкравшаяся и проникшая к ней неизвестным способом, окружала ее заботами почти утомительными для того, к кому они относились, и выказывала в мелочах своего ухода массу гибкости и чуткости к характеру госпожи, свидетельствовавших столько же о ее воле, сколько и об ее уме… Кончилось даже тем, что я заговорил с графиней о Евлалии, глядя, как естественно она вертится около больной во время моих визитов, отчего у меня пробегал холод по спине, словно я видел змею, развивавшую свои кольца и бесшумно стлавшуюся, проползая к кровати уснувшей женщины… Однажды вечером, когда графиня послала ее не помню зачем, я воспользовался ее отсутствием и быстротой, с которой она легкими шагами вышла из комнаты, и рискнул произнести несколько слов, которые могли пояснить мне положение.

– Что за бархатные шаги! – сказал я, глядя, как она выходила. – Как мне кажется, графиня, ваша горничная прекрасно выполняет свои обязанности. Осмелюсь спросить: откуда вы ее взяли? Не из В. ли эта девушка?..

– Да, она прекрасно мне служит, – отвечала графиня безразличным тоном, разглядывая себя в маленькое ручное зеркало, обрамленное зеленым бархатом и павлиньими перьями, с тем надменным выражением, какое всегда бывает у человека, занятого чем-либо иным, а не тем, что ему говорят. – Я как нельзя более довольна ею. Она не из В.; но сказать вам, откуда она, я не смогу. Если вы хотите это узнать, спросите у Савиньи, он нашел мне эту горничную вскоре после нашей женитьбы. Представив ее мне, он сказал мне, что она служила у одной его старой кузины, только что умершей в то время, и осталась без места. Я приняла ее с доверием и не раскаиваюсь. Это совершенство среди горничных. Я не думаю, чтобы у ней был хоть какой-нибудь недостаток.

– Один недостаток я за ней знаю, графиня, – сказал я важно.

– В самом деле? Какой же? – вяло и без всякого интереса проговорила она, продолжая глядеться в зеркальце, в котором внимательно изучала свои бледные губы.

– Она чересчур красива, – сказал я. – Она на самом деле чересчур красива для горничной. В один прекрасный день ее у вас похитят.

– Вы думаете? – спросила она, продолжая смотреться в зеркало и рассеянно слушая меня.

– Быть может, тот, кто в нее влюбится, будет человеком вашего круга, графиня? Она достаточно хороша, чтобы вскружить голову даже герцогу.

Говоря, я взвешивал каждое слово. Я как бы нащупывал почву…

– В городе В. нет ни одного герцога… – возразила графиня, чело которой оставалось таким же гладким, как зеркало, бывшее у нее в руках. – К тому же, доктор, – прибавила она, разглаживая рукою одну из бровей, – раз такой девице придет охота уйти, то этому не помешает ваше хорошее к ней отношение. Евлалия работает прекрасно, но, как и всякая другая, она злоупотребила бы любовью, поэтому я и остерегаюсь к ней привязываться.

В этот день мы больше не говорили об Евлалии. Графиня была кругом обманута. Да и с кем не было бы того же, в конце концов? Я сам, который с первой минуты узнал Готклэр, столько раз виденную мною на расстоянии шпаги в фехтовальном зале ее отца, пережил минуту, когда готов был поверить в Евлалию. У Савиньи было в поддержании этой лжи гораздо менее свободы, легкости и простоты, нежели у нее, хотя следовало бы ожидать обратного; но она – увы! – жила и двигалась в ней, как живет и движется в воде самая проворная рыба. Нужно было, чтобы она его любила, и любила исключительным образом, для того чтобы сделать то, что сделала она, бросить все, что в ее необычайной жизни могло льстить ее тщеславию, сосредоточивая на ней взгляды всего городка, где позднее она могла найти, наконец, среди своих поклонников и обожателей кого-нибудь, кто женился бы на ней по любви и ввел бы ее в то высшее общество, из которого она видела только мужчин. Савиньи, любя ее, вел несомненно крупную игру. У него не было столько самоотвержения. Его гордость мужчины должна была страдать оттого, что он не мог избавить свою любовницу от унизительного положения. Все это даже не соответствовало тому горячему нраву, который приписывали Савиньи. Если он любил Готклэр так, что мог пожертвовать ради нее молодой женой, то он мог бы увезти ее, уехать с нею