Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

«тетушками» наравне с торговками рыбой. Чтобы дать вам понятие о цинизме доктора Торти, приведу вам его слова, произнесенные однажды в «Клубе глупцов»: охватывая величавым взором собственника ослепительный прямоугольник стола, за которым сидело сто двадцать членов клуба, он сказал: «Все они созданы мною!..» Сам Моисей не был бы так горд, показывая жезл, которым он превращал скалы в воду. Что делать, сударыня! У него не было шишки почтения, и он уверял даже, что в том месте, где она находится у других людей, на его черепе была дыра. Старый, ибо ему уже стукнуло за семьдесят, но коренастый и сильный, с насмешливым выражением лица и проницательным взглядом глаз без очков из-под блестящего, гладкого и очень короткого парика, одетый почти всегда в серое или коричневое платье, которое долго называли цветом «московского дыма», он и походкой, и осанкой отличался от парижских врачей, корректных, в белых галстуках, напоминавших саваны их покойников. Это был совсем иной человек. В сапогах на толстой подошве, с высокими каблуками, которыми он стучал на ходу, в шведских перчатках, доктор напоминал ловкого кавалериста; и в самом деле, сколько лет из тридцати пришлось ему провести в рейтузах верхом на лошади, разъезжая по дорогам, на которых легко было сломать себе шею: это угадывалось по той манере, с которою он выпячивал вперед свою широкую грудь, сильно привинченную к неподвижной пояснице и крепким ногам, не знавшим ревматизма и кривым, как ноги старого почтальона. Доктор Торти был своего рода Bas de Cuir[14], обитавшим в болотах Котантена, подобно тому как Bas de Cuir Купера обитал в лесах Америки. Естественник, смеявшийся над социальными законами, как герой Купера, но не заменивший их, подобно герою Фенимора, идеей о Боге, доктор был неумолимым наблюдателем, не могшим не превратиться в мизантропа. Это уже нечто роковое. И он не любил людей. Гоняя до кровавых ран свою лошадь по непроходимой грязи отвратительных дорог, он имел время получить отвращение и к жизненной грязи. Он не был мизантропом вроде Альцеста. Он не приходил в добродетельное негодование. Он не сердился. Нет! Он презирал человека столь же спокойно, как брал из табакерки понюшку табаку, и даже с тем же удовольствием.

Таков именно был доктор Торти, с которым я прогуливался.

Стоял ясный, веселый осенний день, способный задержать отлетающих ласточек. На башне Нотр-Дам прозвонили полдень, и казалось, что от большого важного колокола над зеленой, струистой, с мостами рекой и над нашими головами плывут долгие, трепещущие, светлые волны: так прозрачен был сотрясенный воздух. Ржавая листва деревьев исчезала в голубом тумане, окутывающем их в такие октябрьские утра, а теплое осеннее солнышко приятно пригревало мне и доктору спины своей золотой ватой, когда мы остановились, чтобы взглянуть на знаменитую черную пантеру, околевшую год спустя, словно молодая девушка, от чахотки. Вокруг нас толпилась обычная публика Jardin des Plantes, та особая публика, которая набирается из народа, солдат, нянек, любящих позевать перед решетками клеток и позабавиться бросанием скорлупы орехов и каштанов в зверей, спящих или тупо лежащих за железными решетками. Пантера, перед клеткой которой, бродя по саду, мы очутились, была, если вы помните, вывезена с острова Явы – уголка земли, где сама природа своею силою и роскошью напоминает тигрицу, не укрощенную человеком, которая его чарует и убивает всеми продуктами своей ужасной и роскошной почвы. На Яве цветы ярче и ароматнее, плоды вкуснее, животные красивее и сильнее, чем где-либо на земле, и ничто не в состоянии дать понятия об этой жизненной мощи человеку, не испытавшему на себе острых и мучительных впечатлений этой чарующей и в то же время губительной страны, являющейся и Армидой, и Локустой вместе! Пантера, небрежно раскинувшись и вытянув вперед свои изящные лапы, с поднятой головой, с неподвижными изумрудными глазами, являлась прекрасным образчиком грозных продуктов своей родины. Ни одно бурое пятно не отмечало ее черной бархатистой шкуры; мех был так черен и так матов, что свет, проникая в него, не делал его блестящим, а сам тонул в нем, подобно тому как вода уходит в губку, которая ее пьет… Когда взгляд от этого идеала гибкой красоты, страшной в своем покое, и царственного и бесстрастного презрения обращался на человеческие существа, взиравшие на него робко, любовавшиеся им с широко раскрытым ртом и глазами, то красота была не на стороне человечества, а на стороне зверя. Зверь был настолько выше людей, что это было почти унизительно! Я передавал на ухо это размышление доктору, как вдруг двое людей разделили толпу, собравшуюся перед пантерой, и стали прямо у ее клетки.

– Да, – отвечал доктор, – взгляните теперь! Равновесие между родами восстановлено!

Оба, мужчина и женщина, были высокого роста и по первому брошенному на них взгляду казались принадлежащими к высшим слоям парижского общества. Ни тот, ни другая не были молоды, но, несмотря на это, оба были безусловно прекрасны. Мужчине было за сорок семь лет, женщине за сорок… Следовательно, по выражению моряков, побывавших на Огненной Земле, они перешли роковую черту, более страшную, нежели экватор, которую, раз перейдя, человек не переходит уже по волнам жизни вторично! Но это обстоятельство по-видимому, мало заботило их. Ни на лице, ни в фигуре не было меланхолии… Мужчина, стройный и строгий, в черном сюртуке, застегнутом, как мундир кавалерийского офицера, на все пуговицы, словно одетый в один из костюмов, в которые Тициан одевает модели своих портретов, – мужчина тонкой фигурой, изнеженным и высокомерным видом, заостренными, как у кота, и начинавшими седеть усами, напоминал фаворита времен Генриха III; для полноты сходства он носил короткие волосы, позволявшие видеть темно-голубые сапфиры, сверкавшие у него в ушах и напоминавшие мне те изумруды, которые Сбогар носил также в ушах… Кроме этой смешной (как нашел бы свет) подробности, обнаруживавшей достаточно презрения ко вкусам и понятиям дня, все было просто и соответствовало понятию Бруммеля о денди, то есть не бросалось в глаза, в одежде этого человека, привлекавшего к себе внимание и захватившего бы его целиком, если бы рядом с ним не было женщины, которую он вел под руку… Женщина еще более мужчины притягивала к себе взоры и надолго удерживала их. Она была высока ростом, как и он. Ее голова была почти на одном уровне с его головой. Одетая во все черное, эта женщина округлостью форм, таинственною гордостью и силой напоминала огромную черную Изиду египетского музея. Странная вещь! В этой чудесной паре мускулы приходились на долю женщины, а нервы – на долю мужчины… Я видел ее только