Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

убить человека, для которого честь – в том смысле, как ее понимает свет, – была важнее самой жизни, пришла мне в голову не сразу. Я долго до нее додумывалась. После смерти Васконселлоса, о которой, быть может, никто в замке не знал и тело которого было, по всей вероятности, брошено в какую-нибудь подземную темницу вместе с неграми, его убившими, герцог совсем перестал говорить со мною. Он произносил, обращаясь ко мне, только немногие краткие церемонные фразы на людях, ибо «подозрение не должно было касаться жены Цезаря»; в глазах всего света я должна была оставаться безупречной герцогиней д’Аркосе де Сиерра-Леоне. С глазу на глаз никогда ни одного слова, ни одного намека; молчание, питаемое ненавистью и не нуждающееся в словах. Дон Кристоваль и я мерились друг с другом своею силою и гордостью. Я подавляла слезы. Я – из рода Турре-Кремата. Обладая присущею ему скрытностью, я постаралась окаменеть вся, чтобы герцог не мог заподозрить, какие мысли бродили под моим бронзовым черепом, где уже зарождался план мести. Я была непроницаема. Благодаря скрытности, сковавшей все поры моего существа, сквозь которые могла бы просочиться моя тайна, я подготовляла бегство из замка, стены которого давили меня и где моя месть не могла бы осуществиться без ведома герцога. Я никому не доверялась. Разве мои дуэньи и камеристки смели поднять на меня глаза, чтобы узнать, о чем я думаю? Сначала я предполагала ехать в Мадрид; но в Мадриде герцог был всемогущ, и полицейская сеть захватила бы меня по первому знаку с его стороны. Ему ничего не стоило бы получить меня обратно, а когда это случилось, он запер бы меня в монастырь, удушил бы там, убил бы втихомолку, отдалил бы от света, в котором я нуждалась для осуществления моей мести!.. Париж был надежнее, и я предпочла Париж. На этой арене я могла лучше выставить мой позор и мою месть; а так как я хотела, чтобы в один прекрасный день это прокатилось по свету, как гром, то каким подходящим местом был этот город – центр всех слухов, через который проходят все народы мира! Я решила стать публичной женщиной, и это меня не страшило; хотела окунуться в эту жизнь до последней ступени, как все погибшие женщины, продающие себя за гроши кому ни попадя! Я была очень набожной до тех пор, как узнала Эстебана, вытеснившего у меня из груди Бога и занявшего в ней его место; я часто вставала по ночам одна, без служанок, чтобы помолиться темноликой Богородице в часовне. Оттуда я убежала однажды ночью и дерзко достигла ущелий Сиерры. Я захватила с собою из моей шкатулки сколько могла драгоценностей и денег. Я скрывалась в течение некоторого времени у крестьян, которые проводили меня до границы. Я прибыла в Париж. Без страха впряглась там в мою месть, которой теперь только и живу. Меня сжигает эта ярость мщения, и порою я думала свести с ума какого-нибудь энергичного юношу и заставить его добраться до герцога, чтобы рассказать ему о моей жизни; но в конце концов я всегда заглушала это желание, ибо хочу покрыть его имя и мою память не слоем грязи в несколько футов, а воздвигнуть над ними целую пирамиду из грязи! Чем позже, тем вернее я буду отмщена…

Она остановилась. Из мертвенно-бледной она превратилась в багровую. Пот ручьями струился у нее с висков. Она хрипела. Был ли то приступ стыда?.. Она лихорадочно схватила с комода графин и налила себе большой стакан воды, который опорожнила залпом.

– Трудно привыкнуть к позору! – сказала она. – Но это необходимо! Я уже достаточно перенесла его за три месяца, чтобы мириться с ним!

– Значит, это длится уже три месяца? – спросил Трессиньи, не смея назвать что, и неопределенность его слов была ужаснее точности.

– Да, – сказала она, – три месяца. Но что такое три месяца? Потребуется много времени для подготовки этой мести, которою я задалась и которая отплатит ему за отказ выдать мне сердце Эстебана…

Эти слова она произнесла с дикою страстью и ужасающей меланхолией. Трессиньи не предполагал, чтобы в одной женщине могла быть такая смесь идолопоклоннической любви и жестокости. Никогда ни один человек не смотрел с большим вниманием на произведение искусства, чем рассматривал он эту мощную артистку мщения, стоявшую перед ним… Но к его созерцанию стороннего зрителя примешивалось чувство удивления. Он, думавший, что навсегда покончил с непроизвольными чувствами, чей рассудок ядовито издевался над его ощущениями, подобно тому, как извозчик кусает иногда лошадь, желая принудить ее к повиновению, он почувствовал, что воздух, окружавший эту женщину, был отравлен. Стены комнаты, наполненной таким количеством физической и дикой страсти, душили культурного человека. Ему нужен был глоток свежего воздуха, и ему захотелось уйти хотя бы с тем, чтобы потом опять вернуться.

Ей показалось, что он уходит. Но она захотела указать ему еще на некоторые стороны в своем шедевре.

– А это? – сказала она с презрительным жестом герцогини, указывая на бокал из голубого стекла, который он наполнил золотом. – Возьмите деньги обратно, – сказала она. – Кто знает? Я, быть может, богаче вас. Золото не имеет сюда доступа. Я ни от кого его не беру. – И, рисуясь тою грязью, которою была ее месть, она прибавила: – Я – пятифранковая женщина, не более!

Слова были сказаны так, как задуманы. То был последний штрих в той высоте наизнанку, в той высоте ада, зрелище которой она развернула перед ним и которую, разумеется, не подозревал великий Корнель в глубине своей трагической души! Отвращение, вызванное ее последними словами, дало Трессиньи силы уйти. Он выгреб золотые монеты из бокала и оставил в нем только то, что она требовала. «Она этого хочет! – сказал он. – И я, в свою очередь, отягощу кинжал, вонзаемый ею в себя, и я оставлю на нем пятно грязи, так как она жаждет грязи!» Он вышел из комнаты в крайнем возбуждении. Канделябры заливали светом невзрачную дверь, через которую он уже раз проходил. Он понял теперь, зачем стояли здесь эти факелы, когда увидел карточку, прибитую на двери, словно вывеску над этой торговлей телом. На карточке крупными буквами было напечатано:

А под этим стояло слово, обозначавшее ее ремесло.

Трессиньи вернулся в этот вечер домой в таком волнении, что почти стыдился себя. Глупцы – то есть приблизительно весь мир – думают, что чувствовать