Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи
– Эге! Две пантеры лицом к лицу, – шепнул мне на ухо доктор. – Но шелк солиднее, чем бархат…
«Шелком» была женщина, одетая в платье из этой материи – платье с длинным шлейфом. Доктор подметил верно. Черная, гибкая, с мощным сложением, с царственной осанкою, отмеченная красотой и, сверх того, какой-то беспокойной прелестью, незнакомка была словно человеческой пантерой, стоявшей перед пантерой-зверем, которую она затмевала; животное почувствовало это, когда закрыло глаза. Но женщина не удовлетворилась этой победой. У нее не хватило великодушия. Она захотела, чтобы соперница увидала, кто ее унижает. Поэтому, расстегнув молча двенадцать пуговиц лиловой перчатки, обтягивавшей ее великолепную руку, она сняла эту перчатку и, просунув руку между прутьев решетки, ударила ею пантеру по голове; последняя сделала одно движение… но какое движение!.. сверкнув зубами, как молния!.. В толпе, где мы стояли, раздался крик. Мы думали, что она откусила женщине руку. Но то была лишь перчатка. Пантера ее проглотила. Страшный зверь, которому было нанесено оскорбление, снова широко раскрыл глаза, и его сморщенные ноздри еще трепетали…
– Безумная! – воскликнул мужчина, схватив эту прекрасную руку, избежавшую страшнейшего укуса. Вы знаете, как говорят иногда: «Безумная!» Он произнес эти слова именно так и с жаром поцеловал эту руку; я увидел ее глаза… Глаза, укрощавшие тигров и укрощенные теперь, в свою очередь, мужчиной; два черных алмаза, созданные для всех гордых празднеств жизни и выражавшие в эту минуту, при взгляде на него, все обожание безграничной любви! В ее глазах была целая поэма. Мужчина, не выпуская руки, ощущавшей еще лихорадочное дыхание пантеры, и прижимая ее к своему сердцу, увлек женщину на широкую аллею, не обращая внимания на шепот и восклицания толпы, потрясенной той опасностью, которую избежала неосторожная женщина. Они прошли мимо меня с доктором, но их лица были обращены друг к другу, и они шли тесно прижавшись, словно желая проникнуть, войти друг в друга: он в нее, а она в него, и слиться обоим в одно тело; они ничего не видели, кроме себя. При взгляде на них можно было принять их за высшие существа, не замечавшие земли, по которой они ступали, и несомые через мир облаком, подобно Бессмертным Гомера!
Такие зрелища редки в Париже, и мы долго стояли, глядя на эту чету, на женщину, тащившую в пыли свой черный шлейф, словно гордый павлин, презирающий все, вплоть до своих перьев.
Эти два существа были великолепны, удаляясь под лучами полуденного солнца во всем величии их обаяния… Так достигли они решетки сада и сели в карету, ожидавшую у входа и сверкавшую медью приборов и упряжи.
– Они забывают весь мир! – сказал я доктору, угадавшему мою мысль.
– Ах! Много они заботятся о мире, – отвечал он своим насмешливым голосом. – Они ничего не видят во всей вселенной и, что еще важнее, проходят даже мимо своего доктора, не замечая его.
– Как это вы, доктор! – воскликнул я. – Но тогда вы должны рассказать мне, кто они такие, мой милый доктор.
Доктор помолчал, готовясь произвести эффект, ибо он был хитер.
– Итак, перед вами Филемон и Бавкида, – сказал он просто. – Вот и все!
– Черт возьми, – сказал я, – это необыкновенно гордые Филемон и Бавкида, мало похожие на древних. Но, доктор, ведь это не их имена… Как их зовут?
– Как! – отвечал доктор. – Неужели в свете, где вы бываете и который я не посещаю никогда, вы не слыхали о графе и графине Серлон де Савиньи как о сказочном примере супружеской любви?
– Честное слово, нет, – сказал я, – в том свете, где я бываю, говорят мало о супружеской любви, доктор.
– Гм… это возможно, – выговорил доктор, отвечая более своим мыслям, нежели мне. – В свете, к которому принадлежат и они, люди прощают многие более или менее корректные вещи. Кроме того, однако, что у них есть причина не бывать в свете и что они живут круглый год в старом замке Савиньи в Котантене, о них в былое время ходили такие толки, что в Сен-Жерменском предместье, где целы еще остатки дворянской солидарности, скорее предпочитают молчать, нежели говорить об этих людях.
– А что это за слухи?.. Ах, доктор, как вы меня заинтересовали! Вы должны об этом кое-что знать. Замок Савиньи недалеко от В., где вы жили, будучи врачом.
– А, слухи… – сказал доктор, задумчиво беря щепотку табаку. – В конце концов, они были сочтены ложными! Все прошло… Однако несмотря на то, что браки по склонности и счастье, которое они дают, являются в провинции идеалом всех романтических и добродетельных матерей, матери, которых я знал, не могли приводить в пример своим дочерям этот брак.
– А между тем вы назвали их Филемоном и Бавкидой, доктор?..
– Бавкида! Бавкида! Гм… милостивый государь… – сказал доктор Торти, проводя указательным пальцем по своему горбатому носу (его обычный жест). – Не находите ли вы, что эта женщина менее похожа на Бавкиду, чем на леди Макбет?..
– Доктор, милый, обожаемый доктор, – возразил я со всеми возможными ласкательными оттенками в голосе, – расскажите мне все, что вы знаете о графе и о графине де Савиньи!..
– Врач – в настоящее время духовник, – сказал доктор с шутливой торжественностью. – Он заменил собою священника, милостивый государь, и так же обязан тайной исповеди, как священник…
Он хитро взглянул на меня, зная мое уважение и любовь к католицизму, врагом которого он был.
Он подмигнул. Он думал, что поймал меня в ловушку.
– И врач должен хранить ее… как священники! – прибавил он, разражаясь циничным хохотом. – Пойдемте сюда. Поболтаем.
Он увлек меня на широкую аллею, окаймляющую Jardin de Plantes. Там мы сели на скамью с зеленой спинкой, и он сказал:
– Начало этой истории, милый мой, скрыто глубоко, как засевшая пуля под наросшим уже свежим мясом; ибо забвение подобно живому мясу, нарастающему на событиях и заставляющему терять их место. То было