Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

больше чем полминуты. Я старалась поспешить, но мои ноги отяжелели и отказывались слушаться. Я словно брела по пояс в патоке. Как объяснить мое поведение? Если в голове моей было так пусто, зачем я тогда встала, почему старалась спешить? Я знала: приближается то, что я обязана предотвратить. Никто не поверит, что я знала и в то же время не знала, или предпочитала не знать. Логика испарилась. Я кое-как выбралась из кухни и уже в коридоре, по дороге к лестнице, услышала голоса. Фрэнсис обращался к Перси, и тот позвал меня по имени, хотя без всякой тревоги. Когда я достигла подножия лестницы, Перси летел по ней вниз головой, протянув ко мне руки, разинув рот в беззвучном ужасе падения над последним прямым отрезком. Вместо того чтобы попытаться поймать его, я инстинктивно отскочила. Его голова со стуком ударилась об пол, и он обмяк на плитке лицом вниз. Фрэнсис торопливо сбежал вслед за ним. Не успела я шевельнуться или заговорить, как он опустился на колени рядом с головой Перси, и у меня мелькнула мысль, что он хочет ему помочь. Неужели у меня и вправду возникла такая мысль? Он вынул из своей сумки не набор неотложной помощи, а квадратный молоток с короткой ручкой, похожий на киянку, только металлический. И я осмелилась удивиться. Другой рукой он сгреб Перси за волосы и рывком поднял ему голову. Я выкрикнула имя Фрэнсиса, но не шелохнулась. Он с силой опустил молоток на лоб, или в лоб, Перси. Раздался низкий приглушенный хряск, но с легким и более высоким призвуком, как будто порвалась тонкая ажурная ткань.

Что я должна была сделать? Запереть парадную дверь и французские окна в кухне, вызвать полицию, удерживать Фрэнсиса в доме, пока они не приедут? Я не подумала ни о чем — даже о том, что меня примут за соучастницу и что деваться мне некуда. Я могла только смотреть. Фрэнсис сунул молоток в черный пластиковый пакет и спрятал в сумку. Потом наклонился над Перси и повернул его лицом в лужу крови, которая быстро растекалась двумя длинными ручейками. С трудом встал, переступил через кровь и подошел ко мне. Его била дрожь.

— Он мертв. Слушай. Вивиен, ты слушаешь? Посмотри на меня. Ты должна стереть все мейлы, мне, от меня, ясно? И любые копии, если есть. Еще у тебя мои письма. Уничтожь их. Ты слышишь? Не выходи со мной на связь. Дай мне пять минут, потом звони в скорую. Не в полицию! Ты все поняла? Запри заднюю калитку и дверь на кухне. И помни, все будет хорошо.

По его виду было не похоже, что он в это верит, и моего ответа он ждать не стал. Он пошел в кухню. Там что-то грохнуло. Он наткнулся на столик и сшиб тарелку. Я услышала, как открылось и закрылось французское окно. Я по-прежнему стояла там же, в десяти футах от места, где лежал бедный Перси. Мне надо было подойти к нему, но я струсила и не смогла: а вдруг он и правда мертв? А вдруг еще жив? В мозгу у меня вертелась одна мысль: как я, тупая пособница, узнаю, что прошло пять минут? Откуда мы считаем? Я не могла понять, что́ показывают мои наручные часы: мне казалось, что они надеты вверх ногами. Я замерла, не сводя глаз с Перси. Я надеялась, что он пошевелится, смертельно боялась этого, пыталась вспомнить другие инструкции, которые дал мне Фрэнсис. Когда я снова взглянула на часы, мне почудилось, что их стрелки повернулись в обратном направлении.

*

Мы не общались семь месяцев. Мои терзания — ужас, отчаяние и ненависть к себе, слезы перед сестрой, сочувствующими друзьями и незнакомцами — были восприняты всеми, включая полицейских, врачей и местного репортера, как проявление естественной скорби женщины, которую постигло страшное горе. Притворяться не требовалось. Я плакала и худела, ни от кого не таясь, и люди видели во мне благородную вдову, верную жену, которая пожертвовала всем — карьерой, обществом, комфортом — ради ухода за несчастным больным мужем. Кое-что из этого было правдой, и я пряталась, съежившись за валуном моей показной добродетели. По ночам я лежала, парализованная своим отвратительным двуличием, но об этом никому знать не следовало. Я любила Перси и хотела, чтобы он был жив, и вместе с тем хотела избавиться от домашней каторги, чтобы жить в райской зеленой долине со своим любовником. Нет, не совсем так. Я любила Фрэнсиса и зеленую долину, но никогда не пошла бы ради них на убийство. Мой роман с ним был секретом полишинеля, известным части коллег и, конечно, Гарри Киченеру. Никто не думал, что это может иметь отношение к трагедии с Перси. Никто не пришел ко мне домой, чтобы залезть в мой компьютер и поискать в нем следы стертых имейлов, адресованных знаменитому поэту или полученных от него. Ни один проницательный коп не явился, чтобы извлечь из камина обгоревшие клочки писем Фрэнсиса Бланди.

Как известно, споткнуться и упасть с лестницы — обычная причина смерти. Старики, пьяницы и одуревшие от наркотиков поп-звезды проделывают это ежедневно. Каждый больной Альцгеймером с медицински засвидетельствованным нарушением моторики просто занимал очередь на обобщенной лестничной площадке, как ребенок в тесной толпе других детей, которым не терпится прокатиться с горки. Патологоанатому в полуподвале Больницы Джона Рэдклиффа не понадобилось пускать в ход визжащий краниотом, дабы установить, что черепно-мозговые травмы покойного представляют собой естественное следствие падения его тяжелого тела со значительной высоты и, согласно неумолимому закону тяготения, плотного контакта оного с неровным плиточным покрытием. Что же до тошнотворных предосторожностей Фрэнсиса — широкополой шляпы, чтобы обмануть камеру наружного наблюдения, перчаток, чтобы не оставить отпечатков пальцев, машины, припаркованной за две мили перед многолюдным кафе, молотка, взятого с собой на случай, если Перси будет еще жив после того, как его столкнут с лестницы, и выброшенного впоследствии в мутные воды Черуэлла близ знаменитого паба «Вики армз», письменно зафиксированного намерения устроить Перси в хороший пансионат, — все они оказались нелепой театральщиной. Никто ничего не проверял. Всем было начхать. Официальное заключение — смерть в результате несчастного случая — никого не удивило. Коронер, второй в моей жизни, мягко пожурил в суде меня и патронажную сестру за то, что мы не позаботились вовремя оборудовать Перси спальню на первом этаже. Будущим опекунам на заметку.

Я могла спокойно терзаться муками совести. Любые мои поступки, вызванные отвращением к себе, встречались окружающими с теплотой и сочувствием. Одна, без этого утешения, я сходила с ума. Хуже всего были ночи. Они неизменно загоняли меня в узкую колею, по которой я старалась улизнуть от ответственности: Фрэнсис сказал, что мы должны действовать. Нет, ответила я — если не губами, то сердцем. Я выскочила из машины и побежала в дом — это было моим «нет». Он сказал, что мы должны действовать, но я не действовала. Я не строила никаких планов. Это было моим «нет». Я не клала в сумку молоток и не отправлялась с ней в ночь. Я бы ни за что не причинила Перси вреда. Я ухаживала за ним, я любила его, отказалась ради него от своей жизни, готовила ему еду, водила его по врачам и записывала их рекомендации, искала для него телепрограммы, укладывала его спать, пела с ним песенки, меняла ему постель, убирала его сарай, спасла его от дома престарелых и ежедневной игры в бинго. В темноте я пополняла свои списки и защищала свою невиновность, но рано или поздно передо мной вставал один и тот же вопрос: когда я наконец отдохну? Моему воспаленному сознанию