Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

— В смысле?

Он помедлил и отвел взгляд.

— Надо сдать его в интернат.

Опять эта старая песня. Я заговорила с ним как с ребенком:

— Ты знаешь, что я еще раз там была. И его возила. Я его туда не отдам. И ни в какое подобное место тоже.

— Ты говорила.

— Частный пансионат мне не по карману. Я и по кредиту еле расплачиваюсь. И ты на мели.

— Точно.

Дождь стихал, и я смогла понизить голос.

— И о чем тогда речь?

— О том. — Он тоже понизил голос, но едва ли не до шепота, и медленно произнес: — Мы должны действовать.

Сказав это, он развел руками. Через несколько секунд до меня дошло. Тогда я рассмеялась, как бездарная актриса в убогом самодеятельном спектакле. Посмотрев ему в глаза, я увидела, что он серьезен. По моим ногам вверх побежали мурашки, по животу разлился холодок. Маленькое пространство салона наполнилось моим собственным дурным запахом — серным, что вполне подходило к случаю.

— Глупо, — сказала я. — Отвратительно. Нет. — И опять: — Фрэнсис, нет!

— Тебе не придется ничего делать, обещаю.

Я снова засмеялась. Меня обуяла такая паника, такой ужас, что мне было трудно перестать.

— Взгляни правде в лицо, — добавил он. — Перси предстоит много страданий.

Во второй раз посреди разговора с Фрэнсисом в машине я потянулась к дверной ручке. Прочь от него — больше я ни о чем не могла думать.

Он положил свою руку на мою, чтобы мне помешать.

— Пожалуйста, выслушай меня до конца. Сейчас у нас или — или. Либо мы действуем, либо расстаемся, как бы мучительно это ни было. Я больше не могу это выносить, и обещаю тебе: если ты согласишься, весь риск я возьму на себя.

Выбравшись из машины, я не стала тратить время на то, чтобы закрыть за собой дверцу. Я проскочила в калитку, заперла ее и кинулась дальше по саду, мимо сарая Перси и в дом.

*

Примерно в четыре утра, во время долгой бессонной ночи, я села в кровати и написала сестре электронное письмо. Не настоящей сестре, которая была больна, а фантому из царящей у меня в голове сумятицы.

Дорогая Рейчел,

Три дня назад Фрэнсис Бланди любезно предложил мне убить Перси, пообещав избавить меня от всякого риска, дабы после этого мы могли поселиться вместе в его деревенском доме. Разумный план? Как по-твоему?

Я не вписала ее имя в адресную строку, опасаясь, что мой палец случайно тронет кнопку отправки. Теперь, когда эта идея воплотилась из моих мыслей в напечатанные буквы, мне стало хорошо видно, как она дика и жестока. Мой шутливый или саркастический тон был самозащитой. Я не хотела оставлять эти слова на экране надолго, опасаясь, что на их месте возникнет что-то вроде зловещего электронного палимпсеста, который я не смогу очистить никакими силами. Проклятое пятно леди Макбет. Снова и снова мои глаза пробегали по строчкам и возвращались к началу. И чем дальше, тем более причастной я становилась. Сейчас написанное выглядело глупым, блеклым и... я поискала нужное слово. Не таким пугающим? Нет. Оно нормализовалось. Слова, которые я напечатала, предлагали простой способ избавления от боли, своего рода рациональную незаконную эвтаназию. Я не могла пойти в полицию. Я уже стала соучастницей преступного замысла. Слишком поздно туда звонить, и я все равно никогда на это не решилась бы.

Поставив курсор за последнюю точку, я нажала на клавишу «назад» и стерла свое письмо слово за словом. Когда оно исчезло, мои мысли растерянно пошатнулись. Я хотела вернуть письмо. Оно уравновешивало меня, концентрировало тему, напоминало мне о том, чего делать нельзя, а следовательно, о том, что делать нужно. Упершись взглядом в экран, я увидела — или мне померещился — еле заметный оттиск слова «разумный». У меня не хватило духу напечатать все снова. Компьютеры взламывают почем зря — как мошенники, так и правительство. Кроме того, по какой-то причине я не могла вспомнить ту слегка юмористическую манеру, в которой изложила суть дела своей сестре.

Неделя прошла как в тумане. Я не могла думать ни о чем другом, одурела от недосыпа, и Перси раздражал меня больше обычного. Фрэнсису я не писала и не получала от него никаких вестей. Он ждал моего решения. Я подозревала, что даже затягивать с ответом значит бросать на себя тень. Насколько мне было известно, юридическое понятие соучастия довольно размыто. Мне следовало соблюдать осторожность. Но я, как идиотка, скучала по Фрэнсису. Месяцы разговоров в машине сблизили нас сильнее. Он стал моим лучшим другом, единственным, кому я могла излить душу, братом, которого я никогда не имела в лице Сэма. Можно было написать ему и уклончиво предложить встретиться. Но я терпела, потому что в то же время боялась его, боялась, что он сумеет подбить меня на нечто безумное и омерзительное. У меня родилась теория, что в его «мы должны действовать» нашла выражение сексуальная фрустрация. Если бы только мы добрались до постели! Я открыла в нем эту неожиданную жилку покорства, даже безропотности, при интимном общении — свойство, в котором он ни за что не признался бы. Да и зачем, пока мы сохраняли физическую близость и это оставалось нашим невысказанным секретом? Где-то я читала, что у Хемингуэя в поздние годы были сексуальные фантазии, в которых он представлял себя девочкой в белом платьице с оборками. Так его одевали в детстве. Но с охотничьим ружьем или удочкой для морской рыбалки в руках он ощущал себя хозяином положения. Так же и Фрэнсис — за рулем своей машины, полностью одетый и на безопасной дистанции от эротики, он безотчетно стремился мной командовать. Если бы нам удалось вернуться к нашим любовным играм, это помогло бы более или менее восстановить равновесие. Тогда из нас получилась бы здравомыслящая пара. Временами мне приходило на ум, что если бы мы с ним жили без секса, он бы меня подавил.

Но Рейчел, которая наконец собралась приехать снова, в очередной раз угодила в больницу. Питер написал элегантным почерком сочувственную записку; похоже, он забыл о пощечине. Он приедет, как только его матери станет лучше. Среди моих подруг-преподавательниц не было ни одной, кому я решилась бы доверить Перси на ночь. Все его друзья-музыканты постепенно исчезли с горизонта. Мы вновь остались вдвоем, но уже не в том смысле, что раньше. Хоть я и отвергла предложение Фрэнсиса, оно все равно маячило между Перси и мной, почти невидимое, как шлифованное стекло. Мне было страшно и стыдно, потом меня пронзало внезапной нежностью, точно электрическим разрядом, или, иногда, охватывало странное чувство отчужденности, как будто он уже ушел — я не могу подобрать другого слова — и вместо него я видела живое воспоминание. Мне приходилось уединяться, чтобы взять себя в руки.

Моя унылая рутина была прервана грустным событием — но оно хотя бы дало мне повод куда-то съездить и с кем-то пообщаться. Моя дорогая подруга Марта Маклиш, блестящая исследовательница современной французской литературы, мирно скончалась у себя дома. Она продержалась дольше, чем предсказывали врачи, и за это время, прикованная к постели, часто превозмогая боль, написала несколько прекрасных работ и закончила свои переводы малоизвестных эссе Симоны де Бовуар. До болезни Перси я часто навещала ее — мы разговаривали часами и даже смеялись над какими-то старыми приключениями. Теперь он и я отправились в путь вместе — автобусом до Оксфордского вокзала, поездом до поселка Марты