Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

В действительности через какое-то время жизнь снова пошла своим чередом. Не то чтобы я стала меньше любить Бена, но начала думать не только о нем, а, например, об экзаменах. В нашей школе они обычно легкие, но перед летними каникулами учителя реально звереют. Загружают нас так, что мы все превращаемся в психопатов. Целый год ждешь приличную погоду, и вот она наконец наступает, а эти садюги устраивают экзамены. Чем плох ноябрь, когда реально ничем другим не заняться? Уверена, это вина учителей. Устраивают экзамены, думая только о себе.

Знаю, что они выбирают июнь, только чтобы без забот отсидеть в школе положенные часы, мечтая о предстоящем отпуске в Страсбурге, на Багамах или еще где-нибудь. Неплохо устроились, правда?

Не знаю, почему меня так беспокоят экзамены. Я их до смерти боюсь. А самый страшный ужас – когда объявляют оценки и становится понятно, среди первых ты или среди последних. Проблема в том, что страх не дает мне учиться. Он парализует мозг. А разве можно с парализованным мозгом сделать что-либо на отлично? К тому же некоторые экзамены в принципе бессмысленны. В чем, скажите, смысл экзамена по рисованию? Ты либо гений, либо нет. И чтобы понять это, достаточно посмотреть на твою последнюю работу. Я полагаю, у них просто бюрократический склад ума, как говорит папа.

Как бы там ни было, в то лето я много училась и добилась неплохих результатов. Дебби, как обычно, была первой в рейтинге по истории и второй по географии, но по французскому и английскому я ее обошла. Très bien pour moi[3].

Отчасти из-за экзаменов, отчасти из-за того, что Дебби дружила с Эммой, я тогда мало куда ходила и почти ни с кем не общалась. Хотя, если честно, настоящей причиной был Бен. Я говорила маме, что не хочу делить его с другими, но на самом деле я не хотела, чтобы другие видели его. Мне кажется, мама это поняла. И не настаивала, чтобы я приглашала гостей, даже на день рождения. С собственными друзьями она тоже общалась нечасто. И почти не выходила из дому. Может, конечно, из-за младенца. Но думаю, не только из-за него.

Месяца через два стало ясно, что у Бена серьезные нарушения развития. Его голова была в два раза больше обычной. Доктора сказали, что это гидроцефалия и что позже ему можно будет сделать операцию и удалить часть жидкости из головы, чтобы она стала меньше, но на инвалидность это никак не повлияет. Ни малейшей надежды на то, что он вырастет нормальным, у нас не было.

«Тяжелые физические и психические отклонения», – сообщалось в письме, которое маме прислали из больницы. Не надо быть гением медицины, чтобы понять: это очень плохие новости. Но моя любовь к Бену не стала меньше. Она стала больше. Я была готова защищать его от любого, кто ничего не поймет, или начнет над ним смеяться, или смущенно отвернется, или посмотрит свысока.

Следующие два года я вела так называемую двойную жизнь. Звучит романтично, но на деле я страшно нервничала. Дом и школа существовали сами по себе, во всяком случае, я постаралась максимально отделить их друг от друга. Если я когда-нибудь стану актрисой, то своим талантом буду обязана именно этим двум годам. Входную дверь закрывала за собой папина Анна-Осанна и светоч жизни для Бена, а у садовой калитки или на автобусной остановке ее сменяла прыщавая Анна Пикок (она же Пи-пи-кок, а также Пи-ко-ко или Пи-ку-ку), аутсайдер второго года средней школы.

Школа меня не сильно волновала. Я жила в воображаемом мире, за границами будничной реальности. Ужасная правда заключалась в том, что я обожала мисс Винтер. У нее было сильное, крепкое тело и мощная подача: когда она отбивала мяч на уроках тенниса, мне страшно хотелось, чтобы она спасла меня от акулы-людоеда. Как-то даже стыдно вспоминать. Никакой пользы это обожание мне не приносило. Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, как мисс Винтер орала:

–Беги, Анна! Где твои руки, девочка?! Мяч! Да бей же! На тебя что, напал столбняк?!

Было бы намного разумнее сделать своим кумиром мисс Пенни, потому что английский – мой любимый предмет и она хорошо ко мне относилась. Но ничего не поделаешь. У меня уже был другой пример для подражания. А еще трудно всерьез воспринимать человека, которого прозвали Пенни-Пенни-с, ну, вы поняли. Но как бы то ни было, все это давно в прошлом, чему я очень рада. Я выросла из этого почти год назад.

Дома я становилась совсем другим человеком. Я принадлежала Бену. К двум годам он очень вырос, а его голова была, да, гигантской. Я понимала, что он развивается не так, как другие дети. То есть сидеть он научился только к году, а ползать – ближе к двум. Я помню двухлетнюю Кэти, она проталкивала фигурки в пластиковый почтовый ящик и собирала пирамидки из разноцветных колечек. Давать их Бену мама даже не собиралась. А я отыскала их на чердаке и принесла вниз. Я не понимала, почему у него не должно быть нормальных игрушек, как у других детей. Мама странновато на них покосилась.

–Послушай, Анна, – произнесла она голосом человека, который старается быть терпеливым, но это ему плохо удается. – Тебе нужно принять факты. Бенни не такой, как все дети. С этой пирамидкой он не справится. Не то что нанизать – он даже взять и удержать в руках эти колечки не сможет. Надеяться, что у него получится, неправильно.

Этими словами мама вывела меня из себя. Разумеется, я понимала, что Бен особенный. За кого она меня принимает? За кого она принимает Бена? Даже если он не соответствует норме, он может чему-то научиться. И может испытывать от этого какую-то радость.

–Я знаю, мама, – ответила я голосом человека, который старается быть вежливым, но это ему плохо удается. – Но я не понимаю, почему он не может просто посмотреть на эти игрушки или пожевать их, если захочет.

Я взяла Бена на руки, и он уткнулся своей огромной головой мне в плечо. Говорить он