Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский
И вот раз добрался-таки Муравей до Дурака.
Была сходка, и решили там дело больно не хорошее: назначили к продаже у одного старика с малолетними внуками последнюю коровенку. А следовало разложить недоимку по круговой поруке. Долго молил Дурак на сходке, — выбросили его вон. Он перед избой на коленки стал и крест показывал. Не взяло! После сходки главные мироеды пошли в трактир, и Муравей с ними и второй брат, Мотыль. Выпили изрядно.
Дурак же сперва пошел домой, посидел со своими ребятенками да с сиротами, что у него были в приемышах: все на них любовался, по русым головкам поглаживал, а сердце его точно беду чует, так и замирает. И все ему думается о тех детях, внуках старика, что нынче на сходе обидели:
— Как-то они теперь? — думает он. — Ревут, небось? Вот мои какие веселые! И вымыты и накормлены, а те завтра побираться пойдут под окошечками в мороз, в холод, во вьюгу, по деревням!.. Собаки их будут рвать, мятель будет слепить!.. А, ведь, крохотные, маленькие, вот такие же белоголовые! Ох, Господи Иисусе! Да как же это так? Да чего же я-то сижу? Чего думаю? Господи! Пойду в кабак, стану еще просить: может, от вина-то у них сердце подобрее стало; может, теперь и мои слезы до ихнего сердца дойдут...
И взял он шапчонку, а сам все топчется у двери, все не уходит; еще раз взглянул на детей и на бабу свою: она на лавке, придвинувшись к ночнику, «искала» у одного приемыша-сиротинки, положив его голову себе на колени. И так-то она была мила Дураку! И все его дети: и Матреша белоголовая, и Алеша-карапуз засаленный, с толстым брюшком и ласковыми глазенками, — и чужие ребятки, так все были ему милы! Такой-то мир да любовь были у него в избе! И опять сердце его ёкнуло, точно предчувствовало беду, да и тоска тяжелая душу охватила. Но он не побоялся, перекрестился широким крестом и сказав: «сейчас вернусь», — вышел из избы.
И пошел он улицей к кабаку, а кабак был на краю деревни. И была зима студеная, и мятель выла, и снегом в лицо бросало, точно острыми иголками какими. А Дурак все шел, но только слабость какая-то напала на него. Даже пошатывало его из стороны в сторону. Вот проходил он мимо избенки того старика, у которого решили корову продать, и заглянул сквозь обмерзлое занесенное оконце в середину. И увидел он через оттаявшее местечко, что сидит старик за столом перед ночником и плачет, положив голову на руки, а трое ребятишек, мальчик и две девочки, сидят на печке, одним полушубком покрылись и смотрят на деда испуганными широкими глазенками. И холодно, видно, в избе: даже пар идет, как дети дышат. Посмотрел-посмотрел Дурак, — и вернулся домой, взошел на свой двор, взял вязанку хвороста из-под навеса и опять потащился, пошатываясь, к избе старика, подошел к окну и постучался.
— Кто там? О-ох! — отозвался охая старик, испуганно подходя к окну, а дети так и взвыли на печи.
— Отвори-ка, дедушка Софрон! Это я! У тебя, кажись, и изба-то не топлена, вот я вязаночку хворосту захватил...
Старик узнал его голос и, заплетаясь ногами, споткнувшись о порог, побежал отворять.
— На, истопи! Да не плачь, дед, не убивайся! Эх! не убивайся! Ей-богу! Авось, еще и уладится дельце-то ваше! Не плачь!.. Бог все видит! Ей-богу!.. Заступится! А я иду... туда к ним... то-есть просить... за ребяток... Ей-богу...
Не красноречив был Дурак: одно слово скажет, помолчит, и опять одно слово скажет и все ему кажется, что не то он говорит, что ему хочется сказать, чтобы утешить, чтобы не плакал человек.
— Ох, родимый ты наш! — зашамкал старик, всхлипывая от радости, — ох, только бы не сделали они тебе чего дурного, изверги окаянные! Ведь, пьяные они теперь, в кабаке-то.
— Небось, дедушка, нешто я со злом иду! Небось!.. Небось!.. Уладим, старина! Ты не плачь! На-ко истопи, истопи избу-то, бери хворост то, а мне торопиться надо, как бы не разошлись. Тогда где их по одному обойдешь!
Отдал хворост и пошел и, отойдя немного, обернулся: идет ли дым из стариковой трубы? И увидал, что идет дым, значит, затопил старик. И самому Дураку тоже теплее и веселее от этого стало. И подумал он: «Возьму у кабатчика калачей и занесу им, как назад буду идти; чего доброго, не ели целый день ребятки-то, то-то рады будут!» И пошел он бодрее, и меньше его качало: знать, чужое горе качало его допреж того.
Вот и кабак. Ярко светятся окна. На снегу лежат длинные полосы света из окошен. Изнутри слышен шум и гам. Задумался было Дурак, и сердце его сильнее застучало, но перекрестился, ступил на крыльцо, по обледенелым ступеням, отпер дверь в сени и в темноте отыскал дверь в избу, отпер и ее: пар вылетел из избы, и сперва ничего не мог Дурак разобрать. Но вот пар улегся, и увидел он человек десять за столом: все кричали, стучали кулаками по столу, клевали пьяными носами. Только Муравей был почти не пьян, да второй брат Мотыль гордо сидел в стороне и докуривал свою солдатскую трубочку.
— А, любезный! И ты пожаловал! — закричал Муравей. — Иди-ка, иди сюда! Вот ты давеча на сходке просил, чтобы я тебя побил; вот теперь изволь, с удовольствием!
И Муравей поднялся во весь рост и бросился на Дурака с криком:
— Ребята, валяй его, поучим хоть раз! Не жалей, бей в мою голову!
Дурак почувствовал удар в висок, почувствовал, что в глазах у него искры сверкнули, а потом все потемнело, и падает он на пол, а десятки ударов, от которых все тело его точно огнем палит и ножами режет, — сыплются ему и наголову, и в живот, и на спину. Слышит он голос целовальника:
— Господа, уступком нельзя, убьете! Господа, я отвечать должен; волоките его на улицу, там и я помогу!
И почувствовал Дурак, словно сквозь сон, что тащат его на улицу, что все его лицо залито чем-то теплым; — что волокут его по ступенькам крыльца, и голова его колотится об ступеньки обледенелые. И подумал он о жене, о детях, которых оставил такими веселыми, вспомнил и старика, и как он хотел его внукам калачей занести... «Неужели убьют? — подумал он: — как же ребятки-то без калачей... Уж не