Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский
Оглашенный даже плюнул на эти слова.
— И что у тебя за сердце, братец! — сказал он. — Удивительно! Как тебе чужого горя не жаль! Ведь, ты-то сыт, одет, обут, изба у тебя теплая, а там ребятенки холодные да голодные!.. Плачут! Нашел что сравнить!.. Мать из сил выбилась на работе, а у нее и последний огородишко хотят пропить нашему Муравью! Ну как у тебя сердце кровью не обольется! Ты хоть бы Бога побоялся! Пойдем, заступимся! Ну, не хочешь на сход, пойдем к Муравью, попросим его, в ноги поклонимся.
— Дурак ты, дурак и есть! — отвечал и на это Разиня. — Пойди, поклонись, увидишь! Да нешто ты в первый раз его просишь? Опять изобьет тебя! Иди, коли давно не бит, по дубинке скучно стало! А Богом меня нечего стращать! Нешто я граблю? Я никого не трогаю: моя хата с краю!..
Дурак не знал, что ответить и пошел к Муравью один.
— Чего пришел, дурак, оборванец! — крикнул Муравей. — Опять за кого-нибудь просить? Пошел вон!
— Братец! — взмолился дурак, кланяясь ему в ноги, — укроти ты свою душу алчущую! Господь тебя не оставит, ей-же-ей! Пойди ты, хоть раз погляди сам: ребятенки воют; баба от слез по полу катается-ревет, а ты огород за долг отбираешь! Неужели тебе своего мало?! Сколько у тебя земли, сколько денжищ!
— А ты мои деньги считал!? Ах, ты, оборванец! Ишь какой аблакат выискался! Много ли тебе за это посулили? Да ты меня грабить пришел, што ли? Да как ты смеешь!
Раз его в ухо, раз — в другое. Дурак хоть бы что! Еще ниже в землю поклонился.
— Спасибо, — говорит, — тебе, братец, и на этом! И еще ударь, если этим свой гнев смирить можешь! Только сирот пожалей! Ну, ударь еще, голубчик, родной! Я все снесу, ударь, Христа ради!
Тут Муравей совсем ошалел от такой глупости брата: затопал ногами, как помешанный, даже завыл от злости, что ничем Дурака не проймешь, — волосы стал на себе рвать, бегая по избе.
— Уведите вы его от меня! — кричит он детям и жене: — вон его с глаз моих! Чтобы духу его тут не было! Он мой убийца, грабитель! Ведь, он все мое нутро переворачивает! Ведь, если он еще здесь будет стоять да клянчить, ведь я отдам огород, отдам! Щенятам паршивым отдам! Тащите его вон!
Но дети Муравья не трогались с места, только пожимались. А бабы давно в углу ревели. платками закрывшись.
От такого непослушания совсем Муравей в уме помрачился. И ударил бы еще брата, да что его бить: станет просить ударить еще, — ему это словно сахар! Бегает Муравей кругом него и не знает, что делать, как брата из избы выдворить! А тот все стоит на коленях: зипунишко в заплатах, лицо бледное, только скулы, где ударил Муравей, горят, словно маков цвет. И еще больше это поворачивает сердце у Муравья: взглянуть он не может на эти красные пятна. А глаза у дурака кроткие, добрые-предобрые и все прямо в глаза брату смотрит и все он просит:
— Не ради меня, братец, а ради Господа Иисуса Христа! Пожалей сирот. Что ж меня не ударишь? Ударь еще! А сироточек пожалей!
И голос у него, как струна, дрожит, точно плачет: уж очень он детей жалел.
— Уйди ты от меня, окаянный! — кричит Муравей: — зарежу!
И бросился, в самом деле, к ножу. Дурак даже и глазом не моргнул, все стоит на коленях; только лицо немножко побледнело, потому что думал он: «Неужли, в самом деле, убьет? Кто же моих сирот кормить станет?»
И так-то ему жалко стало — сирот и родных и чужих, которых он кормил, что даже слезы у него выступили на ресницах.
А брат уж с ножом бежит к нему.
— Видишь это? Видишь? — кричит он. — Вот ты меня до какого греха довел! На родного брата нож заставил поднять! Это, ты думаешь, по божески? По-божески, до такого зла доводить человека?
А дурак расстегнул ворот у рубахи, открыл грудь, а на ней небольшой крестик медный на веревочке. Открыл и говорит:
— На, братец, кончай, родимый! Только, ради Христа, потом моих сирот не оставь! Да и тех, за кого просил, не обидь!.. Кончай, братец милый, я готов смерть принять.
Бросил Муравей нож на пол и убежал из своей избы. Дурак подождал-подождал и пошел к себе. Домашние же Муравья, видя, что хозяин не возвращается и час и два, перетрусили: не сделал бы он чего над собой? Да потом на дворе услышали: забился Муравей в сарае, в сено и воет там, словно волк: не то от совести, не то от досады. Муравей в тот день не только на сходку, а и в избу-то до ночи не показывался. Так огород пока и остался у сиротинок. Только наутро плохо пришлось семье Муравья: такой был сердитый, что соседи слышали до самого вечера, как он воевал в избе.
С той поры Муравей крепко держал на запоре дверь от Дурака, особенно, когда чувствовал за собою не ладное дело. Но и Дурак был не промах: он подстерегал его на улице и тут падал ему в ноги, когда среди пыли, а когда и в грязь и до тех пор приставал, пока Муравей, словно змеей ужаленный, не убегал, вместо сходки, к себе, в избу или в сарай, где опять целый день просидит и провоет по-волчьи.
А дурак встанет, наденет свою рваную шапчонку и, тихо, радостно улыбаясь, идет домой.
И многие в деревне стали его почитать за Божьего человека, и Богу за него молились и боялись даже за глаза называть его дураком, и если иной по привычке и назовет его так, сейчас же возьмет и перекрестится. «Господи, прости мое согрешение!» скажет.
А прозвание Дурака получил он вот с каких пор: надо сказать, что отец женил его рано и женил на девушке доброй, работящей, однако с лица не