Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский

— Что же, балуется с кем теперь?

— Не слыхать, братец мой! Вот ведь удивленье-то! И с кем она того прижила, никто не знает! Куда там баловаться! Извелась вся, едва ходит! Легкое ли дело, какой срам на всю деревню, сколько побоев приняла! А дома-то теперь, ведь, поедом ее едят! А уж мальчишке не жизнь, а каторга! Теперь и ходить стал, и лепечет, а ровно щенок, никто на него и не взглянет! И по имени-то никто не называет: знаешь, ведь, у нас как насчет этого!

— А сама-то Настасья?

— А что Настасья? И она тоже терпеть его не может! Забью, говорит, заколочу! Больно колотит! Уж лучше бы помер! Ну, однако, мне некогда! Прощай, брат, до свиданья! Ежели в деревне до ночи останешься, увидимся.

Странник тоже поднялся и шатаясь побрел к селу. Парень посмотрел ему вслед и подумал:

— И что за диво! И точно молодой, и словно старик! И лицо как будто знакомое! Батюшки мои! Да, ведь, это Петр! Петр и есть! Да как я его не узнал!

И парень крикнул ему вслед:

— Петр!

Тот обернулся, и парень увидел, что все его лицо в слезах, так они и катятся по щекам, а он точно и не чувствует.

— Что тебе, Николай? это я — Петр! точно!

— Ах, братец ты мой, ведь я тебя и не узнал! Ты прости, коли я что не хорошо о тебе сказал! Мне и невдомек, что это ты!

— Эх, брат Николай! Если бы ты сказал во сто раз хуже обо мне, и то бы мало еще мне было, окаянному! Господи!

И Петр не выдержал, зашатался и повалился на канавку, ничком, лицом в траву и долго плакал.

Парень посмотрел-посмотрел на него и стал пахать.

Полосы три прошел, а Петр все лежал и плакал. Остановился парень, подошел к нему.

— Что же ты теперь делать будешь?

— Пойду в деревню... С женой буду жить... Пора за ум взяться.

— Неужто будешь жить с такой? Впрочем, конечно, жена не лапоть, с ноги не скинешь! Только поучишь ее, конечно, хорошенько? А стоит поучить! Конечно, мужа дома нет! А все же должна терпеть! Поучи! Поучи! Ну, а потом стерпится — слюбится.

Петр ничего не ответил, поднялся и пошел, сказав еще раз:

— Ну, прощай! Прости Христа ради!

Придя в деревню, подошел он прямо к избе родных своей жены. — Старик сидел на завалинке, Петр поздоровался с ним и спросил:

— Не узнал меня? Ведь я Петр. А жена дома?

Старик всполошился.

— Дома, дома! Вот хорошо, что пришел! Только радости мало увидишь! Уважила тебя супруга! Поблагодари ее! Ты еще ничего не знаешь? Вот узнаешь! Иди, иди в избу! Допроси ее! Какой она тебе подарок приготовила!

— Эй, Настасья! — крикнул он. — Муж пришел! Иди дорогого гостя встречать! Дай подарок вынеси, покажи! Он тебя отблагодарит! Иди!

Но Петр сам торопливо вошел в избу и перекрестился. У печи, рядом с матерью, вся помертвев и едва держась на ногах, стояла Настасья, смотря в пол помутившимися, словно оловянными глазами... Он едва ее узнал, так она была худа и бледна. Глаза стали большие, лицо нежное, печальное. На полу, у окна, держась за лавку, с подоткнутым назади подолом рубашенки, стоял ребенок лет двух, белоголовый, худенький и что-то бормотал, ковыряя в лавке маленьким пальчиком. Услышав стук двери, он повернул голову и изумленно смотрел на вошедшего Петра. Несколько мгновений Петр стоял неподвижно, всматриваясь в ребенка.

— Здравствуй же, Настя! Что ж ты оробела? Или не рада мне? Здорово! Я не с худым пришел!

И он сделал к ней два шага и поцеловал ее три раза, потом повернулся к ребенку и с ласковой, радостной улыбкой, точно это был его сын дорогой, поднял его на воздух, посадил на руку, стал гладить по голове и целовать.

— А как звать-то? — спросил он. — Алешкой? Ну, и парень будет молодец! Не испужался? Молодец будет парень!

И опять он обнял правой свободной рукой жену и притянул ее к себе и тихо ей сказал на ухо:

— Слышал я, ты не любишь его, обижаешь? Грех это! Чем ребенок виноват! Люби, и я любить буду больше родного! Слышишь?

И он еще раз ее поцеловал. Она заплакала и хотела ему упасть в ноги, но он не допустил ее до этого и опять сказал ей тихо:

— Я грешнее тебя! Я должен тебе в ноги кланяться и просить. Я тебя до этого довел! Ты меня прости.

И он, в самом деле, все держа ребенка на руках, опустился на колени и поклонился ей в ноги. И до тех пор не поднимался, пока она, громко плача, не подняла его и не усадила на лавку.

Все это видел отец Настасьи, давно вошедший в избу. Он плюнул и сказал:

— Дурак! Оглашенный дурак, срамник! Нешто так жену учат? — и он хотел ударить Настасью, но Петр быстро стал между ею и им и загородил ее.

— Меня бей, а ее не тронь! Я один виноват! — сказал он.

— Дурак! дурак! — закричал отец, опять плюнул и вышел из избы. С тех пор и пошёл Петр за дурака.

С тех пор Дурак поселился со своей женой и стал «чудить», как мы рассказали. С женой же жили они дружно, во всем она его слушала, и прижили они еще ребенка-девочку, и чужих сирот к себе принимали. И стали его в деревне тогда узнавать больше и больше, и стали почитать.

И чем больше людей почитало Дурака, тем чаще уважались на сходах его просьбы, тем больше злобились на него те, кому он мешал обдирать других. Особенно брат Муравей таил на него злобу великую и ждал только случая, чтобы его извести, потому что нигде он себе от Дурака покоя не находил. Только что устроит какое нибудь хорошее дельце, только начнет радоваться, что обделал кого нибудь ловко, и заходит козырем, поглаживая бороду и брюхо, как вдруг где-нибудь на улице, из-за угла встретится ему дурак, ничего не скажет, а только взглянет своими кроткими, ласковыми глазами, низко-пренизко поклонится, — и все для Муравья пропало, вся его радость! Сердце в нем словно перевернется, и ходит он целый день сам не свой; точно у него туча над