Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Выглядел Лисицын брутально – хоть сейчас снимай в гангстерском фильме. Крупный, с ухоженной бородкой, с серьгами в ушах, он обладал поразительной лёгкостью движений – отследить его появление было невозможно, Лисицын как лучшие из актёров буквально материализовался в воздухе из ниоткуда. Хоп – и он уже здесь. Хоп – его уж нет!
– Реально лисица, – говорила о нём Руся, а впрочем, она имела в виду скорее светло-рыжую масть конкурента, нежели таинственную способность подчинять себе пространство.
На премию этого года Лисицын представил беллетризованную биографию давно забытого советского писателя. Вообще, Аркадий недолюбливал биографов, считал, что они стартуют с изначально более выгодной позиции. Вот и Руся так думала:
– Биографы стоят на плечах своих героев. А прозаики – на собственных ногах!
Она никогда не развивала эту мысль, но самоед Аркадий отлично помнил о том, что любая из его книг тоже имеет под собой документальную основу – а значит, и он какой-то частью крови принадлежит к презираемому им племени жизнеописателей.
Впрочем, новую работу Лисицына, которой Эльза Кусочек прочила все премии года, нельзя было назвать просто биографией – это был умело выстроенный роман с документальной основой, роман, достоинства которого превозносила вся читающая публика. Даже Руся хмыкнула, перелистнув последнюю страницу…
Нуров заранее уговаривал себя не расстраиваться, если первая премия достанется Лисицыну – такой книге не обидно проиграть. Будет обидно – если Чурбаку.
На сцену тем временем выпорхнули девушки в мини-платьях, каждая держала перед собой книгу одного из финалистов и изображала, что читает её, не прерывая чувственного танца. Ноги почти у всех девушек были толстоваты, на вкус Аркадия.
Он снова обернулся к Софье и увидел, что она сидит, закрыв глаза. Руся старалась бесшумно развернуть карамельку. Денис подпёр голову кулаком, чтобы не падала, и наблюдал за попытками матери снять прилипший фантик.
Чурбак пихнул Аркадия в бок, потом горячо зашептал, обдав ещё раз невозможной вонью изо рта (как из вазы, откуда позабыли убрать букет):
– Читал ту девицу?
Нуров, оглушённый гнилостным запахом, не сразу понял, о ком идёт речь. Но потом разобрался – Чурбак спрашивает о Лизе Андреевой. Она сидела в самом конце ряда, одетая в какой-то дикий сарафан, делавший и без того нескладную фигуру поперёк себя шире. Никто ничего не знал об этой молодой писательнице, кроме того, что она настаивала на имени Лиза – когда Тая по неосторожности обратилась к ней публично «Елизавета», та вся пошла пятнами и попросила никогда не звать её полным именем, ибо ей так некомфортно.
Аркадию казалось смешным пристрастие молодых писателей к инфантильным именам на обложках (Лиза, Вася, Рома, была вроде бы даже какая-то Ленка – не чешка и не полька – детский сад на прогулке) и сочинению нелепых псевдонимов. Если уж так хочется смести стариков со своей дороги, то надо делать это за счёт таланта, а не дешёвых приёмчиков.
– Не читал, – стараясь не дышать, ответил Аркадий Чурбаку, и тот как бы отстранился слегка в своем кресле, глядя на Нурова сверху вниз. Но Аркадий правда не читал Лизу – и никого из нынешнего шорт-листа. Во-первых, ему было некогда, а во-вторых, он боялся невольного списывания и того, что чужая книга окажется лучше его собственной. Зачем ему это? Финалистов отчитывала Руся, кратко пересказывая потом «суть дела». О Лизином романе «Можно и так сказать» она отозвалась сдержанно, даже слишком сдержанно, понял вдруг Аркадий! Обычно Руся плевалась ядом и саркастически высмеивала труды соперников, делая исключение лишь для объективно крутого Лисицына и своей старой подружки Миры Антагоньевой. Молчание, сдержанность, нежелание вышучивать означало то, что книга Русудане не просто понравилась, а понравилась очень.
Нуров попытался вспомнить, что писали о Лизином романе «критики» – Кусочек вроде бы нашла этот дебют интересным и многообещающим, но расхваливать и бурно рекомендовать его не стала. Алишер Петровский, кажется, и вовсе смолчал.
«Надо будет всё же проглядеть», – решил Аркадий, вновь возвращаясь взглядом на сцену, а мыслями – к Софье.
Жена Лисицына сидела за спиной мужа и то и дело прикасалась к его плечу. Аркадий видел боковым зрением руку с хорошо различимыми даже в полумраке набухшими жилками и вспоминал литую кожу Софьи.
Шутки, песни, танцы, оды спонсорам, шутки, песни, танцы, вручение премии «за вклад». Наконец предварительные ласки завершились, воздух сгустился – и на сцену вышли три юные красавицы (у этих с ножками был полный порядок) с конвертами. Там лежали бумажки с фамилиями победителей – и вместе с ними пока невидимые, но уже существующие деньги, успех и признание. Для начинающего автора – такого как Лиза или никому неведомый Юра (вот опять!) Мурашов, ещё одна залётная птица шорт-листа, – это стало бы огромным шагом вверх. Для таких как Нуров, Чурбак или Антагоньева (Лисицына могут в принципе снова прокатить, хотя книгу его в этом году похвалили даже враги) – подтверждением уже признанных заслуг.
В «Хороводе нечестивых» Аркадий был уверен, может быть, сильнее, чем в других своих книгах. Вообще-то, отвечая на вопросы читателей – «С какой книги посоветуете начать знакомство с вашим творчеством?» или «Какую свою книгу вы любите больше остальных?», – он, не кривя душой и не кокетничая, сознавался, что одинаково не любит все. Аркадий никогда не перечитывал старых текстов – может, только в самом начале романа с Софьей, когда она, по собственному признанию, читала его запоем, он тоже открывал именно ту книгу, с которой она сфотографировалась в гримёрке, гадая, на какой она сейчас странице и как в ней отзываются те или другие строки.
Если готовилось переиздание, Нуров честно пролистывал написанную когда-то прозу – довольно часто морщился, понимая, где можно было сделать лучше, и обязательно вносил изменения (а вот Лисицын на одном довольно любопытном круглом столе признался, что никогда этого не делает – что надо быть честным по отношению к себе «прошлому»). Лишь одна книга не испытывала на себе невротического редактирования автора – знаменитые «Фениксы», принёсшие Нурову славу и