Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Мы не за этим пришли, — заявил мечник. — Нам нужно настоящее подземелье. Чтобы были риск, тайны, сокровища.

— И желательно удобные ступени, сухие стены, много света и награды заранее, — заметил я.

— Было бы неплохо.

— Тогда вам нужен не подвиг, а гостиница с плохой репутацией.

Рудрик обиделся. По-настоящему, с той красивой прямой спиной, которая особенно хорошо выражает уязвлённую самоуверенность.

— Я много где бывал, — сказал он.

— Сочувствую тем местам.

Лучник снова промолчал, но теперь уже явно с интересом следил не за ловушками, а за тем, кто кого первым утомит окончательно: я — группу, или группа — меня.

Самым опасным в таких посетителях было не то, что они чего-то не умеют. Неумение можно исправить. Опасно то, что они постоянно пытаются подтвердить заранее составленное мнение о мире. Если им хочется «настоящих испытаний», они будут искать их даже там, где висит табличка «служебный проход». Если им кажется, что подземелье должно выглядеть древним, они начинают трогать всё покрытое пылью. А если маг уверен, что разбирается в надписях, то он рано или поздно прикоснётся не к той стене.

Я шёл рядом и практически физически удерживал их от беды.

— Здесь не заходить.

— Почему?

— Потому что пол старый.

— А там?

— Там тупик и сырость.

— А за этой дверью?

— Подсобка.

— Уверен?

— Я живу здесь. Да.

Корвин особенно настораживал меня у старых символов. Он не мог пройти мимо любой выбитой линии, не приняв её за возможное знание. Дважды я ловил его на том, что он пытается соотнести трещины в штукатурке с руническими схемами. Один раз он всерьёз изучал след от старой сковороды на стене, уверяя, что это может быть знак круга.

— Это отпечаток кухни, — сказал я.

— Вы не можете знать наверняка.

— Я как раз могу. Этой сковородой Торм бил по стене прошлой зимой, когда у него украли соль.

Корвин очень не любил, когда реальность оказывалась прозаичнее его ожиданий.

К середине обхода я уже понимал: если вывести их обратно живыми и без претензий, это будет едва ли не большей победой, чем ремонт вентиляции.

У последнего зала первого маршрута стояли две старые каменные фигуры. Их поставили ещё при прежнем владельце — полурассыпавшиеся статуи в шлемах, с копьями и щитами, изображавшие, вероятно, древних стражей. На самом деле они были частью неудавшейся театральной задумки: когда-то между ними должен был открываться тайный проход, но механизм давным-давно заклинило, и теперь фигуры служили скорее украшением, чем устройством.

Скорее.

Я сам не любил это слово.

На всякий случай мы пометили пол вокруг них и прибили сбоку табличку:

НЕ ТРОГАТЬ. ДЕКОРАТИВНО И ЧАСТИЧНО ЛОМАЕТСЯ.

Разумеется, именно туда Рудрик и направился первым.

— Наконец-то что-то интересное, — сказал он.

— Это декоративные стражи, — предупредил я. — Не советую трогать.

— Значит, скрытый механизм всё-таки есть?

— Был.

— И вы его не используете?

— Не используем.

— Какая трата потенциала.

Он подошёл ближе, постучал по щиту статуи костяшками пальцев и довольно усмехнулся.

— Пустота внутри.

— Господин Вейн, — сказал я очень спокойно, — отойдите от фигуры.

Корвин уже присел у основания и щурился на стёртые символы.

— Здесь точно активационная схема, — произнёс он.

— Здесь точно старая осыпь, — ответил я.

— Вы слишком боитесь собственное подземелье.

— Нет. Я просто единственный здесь, кто запоминает последствия.

Лучник стоял чуть в стороне и, кажется, уже начал подозревать, что мои предупреждения имеют под собой некоторый печальный опыт. Но Рудрик, наоборот, разогрелся окончательно.

— Если это просто декорация, чего тогда бояться?

И прежде чем я успел его остановить, он взялся за копьё каменного стража и дёрнул.

Иногда беда начинается с крика.

Иногда — с треска.

А иногда — с очень тихого щелчка, который слышат только те, кто уже слишком хорошо знает этот дом.

Щелчок был именно таким.

Корвин поднял голову.

Лучник мгновенно отступил на шаг.

Я выругался.

Потому что декоративной эту ловушку считали только они.

Щелчок у каменных стражей оказался тем самым звуком, после которого всякие философские различия между «декоративным» и «действующим» быстро теряют смысл.

К счастью, механизм, много лет проведший в сырости, без ухода и уважения, сработал не так хорошо, как мог бы в лучшие свои годы. К несчастью, он всё же сработал.

Левая статуя дёрнулась, накренилась и с глухим скрежетом опустила копьё на уровень груди. Из стены справа вылетел короткий пучок дротиков — не полный, только три штуки вместо предполагаемого десятка, — один ушёл в камень, второй сломался о щит, третий пролетел у самого уха Корвина и вонзился в деревянную стойку с табличкой. Рудрик отшатнулся, поскользнулся, сшиб плечом вторую статую и очень убедительно доказал, что гордость не помогает держать равновесие на старом камне.

Лучник успел уйти в сторону ещё до того, как я крикнул.

Вот за это я его уважал.

Мы вытащили их из опасной зоны, отключили остатки механизма, а потом я в очень кратких и очень точных выражениях объяснил, что именно думаю о привычке трогать руками всё, что подписано словом «не трогать».

Рудрик пытался спорить, ссылаясь на необходимость проверки.

— Проверки чего? — спросил я. — Моего терпения?

Корвин был бледен и по-настоящему пристыжен, что, надо признать, пошло ему больше, чем уверенность.

— Я полагал, что схема мертва, — сказал он.

— В этом доме, — ответил я, — ничего нельзя считать мёртвым, пока оно не разобрано, не сожжено и не записано в ведомость списания.

Фиска позже назвал эту фразу «неплохой основой для правил посещения».

Как ни странно, после случайного срабатывания статуй группа стала вести себя немного разумнее. Не намного, конечно. Ровно настолько, насколько люди начинают уважать пространство, когда то пытается проткнуть их в ухо. Но даже это уже было прогрессом.

Проведя их обратно к выходу, я увидел главную проблему во всей её неприглядной ясности.

Подземелье недостаточно просто чинить и делать безопаснее. Его мало пугать. Этого хватает, чтобы герои рассказывали о нём потом в трактире с преувеличениями и жестами. Но если я хотел, чтобы они возвращались, платили, не ломали всё подряд и, что особенно важно, вообще считали