Русский мотор - Виктор Гросов
У спуска пахло лошадьми и теплой шерстью, на снегу поскрипывали полозья. Рядом торговали горячим сбитнем. Мужик в тулупе разливал его по кружкам; покупатели пили, не снимая рукавиц, и дули на обожженные губы. Сладкий запах меда и пряностей доносился даже сюда. Я уже прикидывал, успеем ли выпить по кружке, когда Аркадий вдруг вытянул шею.
— Вера! — Возле ступеньки Аркадий выпрямился и снял шапку. — Прошу пожаловать. Мы с Николаем все приготовили к вашему приезду.
Обернулась молодая женщина в темной шляпке. Одну руку она прятала в муфте, другой подбирала подол, оберегая от снега.
На вид ей было лет двадцать пять. У нее был чуть вздернутый нос, темные прямые брови и небольшая ямочка на подбородке. Из-под шляпки выбилась каштановая прядь; Вера сдула ее с губ и посмотрела на Аркадия. Светлый мех воротника оттенял раскрасневшиеся щеки.
— Тогда в следующий раз приготовьте ступеньку пониже. Здравствуйте, Николай.
Она протянула мне руку. Я подал левую и помог ей подняться, бережа перевязанную правую. Пока Аркадий покупал билеты, Вера расспросила о Лизе. Ответил я без запинки, словно мы давно знакомы. Между тем лицо ее видел впервые; даже имя услышал только сейчас, когда Аркадий окликнул.
— Все собираюсь к ней заглянуть, — сказала Вера. — Передайте, что ленты я отложила. Пусть не торопится в другом месте покупать.
Я запоминал имя, лицо, обещанные Лизе ленты. Вера разговаривала со мной свободно, словно ничего вчера не произошло. Должно быть, еще не слышала. Я хотел спросить о магазине, но тут вернулся Аркадий и потребовал поторопиться: вагон отправлялся.
Аркадий вернулся с билетами, и я уступил Вере место у окна. Вагон тронулся. Она крепко вцепилась в поручень, посмотрела на собственную руку и засмеялась. Я улыбнулся ей в ответ. У входа еще препирались, кто кому отдавил ногу, а Вера уже наклонилась к окошку.
— Едет! Аркадий, садитесь же. Вы мне весь берег загородили.
— Я берегу вас от сквозняка.
— Благодарю, но я в шубе.
Он устроился рядом со мной. За окном оставались люди, оборачивавшиеся нам вслед. Вагон набирал ход, колеса мерно постукивали на стыках.
Академия художеств понемногу отдалялась. Снег на реке был истоптан возле берега, дальше лежал почти ровно, с невысокими переметами. Впереди, над темными крышами, поднимался Исаакиевский купол. Обычно я видел его мельком, высматривая поворот или место, где приткнуть машину; теперь можно было спокойно рассмотреть и громадный барабан с колоннами, и золото, тускло поблескивавшее в зимнем свете. Хорош же город, когда никуда не торопишься.
Я все еще разглядывал путь, когда Вера повернулась ко мне:
— Что скажете, Николай? Вы ведь знаете, как это устроено.
— Скажу, что щеки замерзли. Особенно левая.
Она посмотрела на щель у окна и рассмеялась.
— А я думала, вы начнете объяснять.
— Могу и объяснить. Только после чая: с замерзшим лицом получается уж слишком учено.
— Тогда после. Посмотрите лучше на этого.
Знакомый мальчишка бежал рядом с вагоном, увязая в снегу возле рельсов. Мужчина со спуска кричал, чтобы он возвращался. Мальчишка отмахнулся, одолел еще несколько шагов и остановился, уперев ладони в колени.
— Его бы к нам посадить, — сказала Вера. — Все равно ведь догонять будет.
Она говорила, не отрываясь от окна, и еще некоторое время следила за мальчишкой. Я заметил, что улыбалась она охотно, возле серо-зеленых глаз собирались мелкие складочки. С такой спутницей и самому хотелось что-нибудь показать, придумать, рассмешить.
У противоположного берега пассажиры стали подниматься еще до остановки. Я первым сошел на снег и подал Вере руку. В прошлой жизни пришлось бы сползать по ступенькам, цепляясь за поручень. Сейчас даже не оглянулся на них.
Над набережной виднелся Медный всадник. В мое время поблизости непременно нашелся бы еще один Петр — в парике, с усами и предложением сфотографироваться за отдельную плату. Здесь обходились бронзовым. Зато извозчики зазывали седоков с такой настойчивостью, что за предприимчивость петербуржцев можно было не беспокоиться.
— Довольно кататься, — объявил Аркадий, окинув взглядом берег. — Предлагаю место, где подают горячий чай.
— Уже? — Вера обернулась к вагону. — А я бы еще проехала. Только теперь с той стороны сяду.
— Прокатимся, — сказал я и купил еще три билета.
На этот раз мы с Верой сели рядом. Аркадий устроился напротив и с таким усердием принялся изучать берег, что я приготовился выслушать колкость. Однако он терпел почти до середины реки.
— Вижу, мое предложение окончательно забыто.
— Чай никуда не денется, — сказала Вера. — Вы лучше расскажите Николаю, как все первое действие просидели в театре не на своем месте.
— Мне его указали.
— И вы еще уверяли пришедшую даму, что она ошиблась.
Аркадий принялся оправдываться: дама и сама хороша, явилась после начала. Вера то соглашалась, то поправляла его, а я слушал и расспрашивал. Пришлось признаться, что давно никуда не выбирался. Стоило спросить, что посмотреть, — оба заговорили разом, назвали разные спектакли и тут же заспорили.
Вера так горячо спорила, что даже высвободила руку из муфты, не давая Аркадию себя перебить. Тот воспользовался этим и принялся укорять ее за неосторожность на морозе. Я смотрел на них и посмеивался. Приятель умел проиграть спор так, что последнее слово все равно оставалось за ним. Полезное дарование; при случае надо будет взять его на переговоры с Буровым.
На выходе я замешкался, пропуская пассажиров. Вера ждала на снегу, раскрасневшаяся, поправляла муфту. Обернулась и, когда я подошел, сказала:
— Завтра загляните в магазин. Оба. Я вам хоть покажу, что такое настоящие перчатки. Эти у вас годятся только из окна Невой любоваться.
— Завтра сдаем освещение на складе Панова. Освобожусь — зайду.
— Приходите после. Расскажете, как приняли.
Чаю мы все-таки выпили. В небольшой кондитерской пахло сдобой и корицей. У печи сушил рукавицы пожилой посетитель; за соседним столиком двое господ стряхивали с усов растаявший снег. Окна запотели, и улицу можно было разглядеть лишь через узкую прозрачную полоску у рамы. Мимо проплывали шапки, узлы, чья-то поднятая корзина, время от времени звякал дверной колокольчик и по ногам тянуло холодом.
Аркадий сетовал на отмороженные пальцы, Вера подвинула к нему чайник. Я грел ладони о стакан, слушал их и запоминал дорогу к ее магазину.