Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

— Переводите продукты.

— Мы ставим опыт.

— Опыт удался. Вывод: нельзя.

На вторую ночь пошел снег, мелкий и бесконечный. Печка тихо шипела, рогожа побелела, дом семь стоял напротив темной коробкой, и ставни его не открылись ни разу.

Шершень терпел. Сутки. Полтора дня. Я представлял себе, как он сидит там, в экранированной квартире, среди своих замков, и гоняет в голове одни и те же мысли, потому что других просто нет. К исходу вторых суток я начал прикидывать, через сколько нужно будет покупать новые дровишки, но тут выяснилось, что считал я зря.

Он вышел в третьем часу ночи, на нашей с Асей смене.

[Милый! Идет. И слушай… он взял меня с собой. Я еду у него в кармане!]

Вести его было не нужно. Маячок покачивался у него в кармане и рассказывал сам, куда тот идет. Я поднял Сему через его маячок, Сема поднял остальных; Виктору сказали одно слово: пора.

Для начала Шершень пошел на Лиственную.

[Та подворотня. Стоит. Рука в щели… Нашел рычаг. Рычаг опущен, милый. Он его не трогает. Просто держит на нем руку.]

— Что он делает?

[Ничего. Стоит и смотрит в одну точку. Долго уже. Я не слышу, что он чувствует, через маячок так нельзя. Но стоит он очень неподвижно.]

Ну, что еще мог чувствовать? Рычаг, который он оставлял поднятым, был опущен. Кто-то нашел дернул его. Для Шершня это могло значить одно: угроза из железки не блеф.

— Он готов, — сказал я Асе. — В идеальной кондиции.

Дальше старик уже не берегся. Он пошел через ночной город быстрым шагом, то и дело срываясь на бег, срезал дворами, и Лавка едва успевала называть повороты. Его путь лежал почти на другой конец Москова и кончился там, где я не ждал: у кладбищенской ограды.

Спасское кладбище.

Он прошел ворота через пролом в ограде и остановился в глубине, у могилы под гранитной плитой.

[Плита, милый. Она сдвинута. Не отвалена, а отъехала в сторону, на ладонь. Он этого ждал… нет, не ждал. Он на нее смотрит так же, как на рычаг смотрел.]

Вот что делал рычаг на Лиственной. За полгорода отсюда он отпирал камень: сдвигал плиту, открывал ход. Проверка рычага была проверкой замка. И замок оказался открыт.

Мы взяли последние два квартала бегом. Сема догнал нас у пролома, за ним, отстав на минуту, спешили Виктор с Варей.

Плита была сдвинута уже во всю ширину. Под ней, там, где полагалось быть гробу, черным колодцем уходила вниз каменная лестница, и снизу, из глубины, слабел удаляющийся свет.

— За ним, — сказал я. — Сема первый.

Лестница была узкой, в одного человека, и глубокой: ступени шли и шли. Свет внизу дернулся, замер, и темноту распорола вспышка.

Шершень стрелял вверх по лестнице из мана-пистолета, и в каменной трубе каждый выстрел бил по ушам, как молот. Но Ася уже держала перед Семой огонь: косой полог пламени, в котором разряды вязли, теряли цвет и доходили до Семы бледными, обессиленными. Они рвались о его плечи искрами, и Сема даже не сбился с шага.

Ему понадобилось четыре секунды. На пятой он смял старика, мягко, как заворачивают хрупкое, вдавил в лестницу и вынул из его пальцев пистолет.

Мы спустились следом, и последней сошла Варя, держась за плечо Виктора. Лестница здесь расширялась в площадку перед низкой дверью, окованной железом. Дальше Шершень уйти не успел.

Фонарь Виктора осветил пролет: Шершень сидел на ступенях, прислоненный спиной к стене, и смотрел на нас снизу вверх. Мана-пистолет Сема держал стволом вниз, на отлете.

Старик дышал тяжело, но лицо было по-прежнему спокойное. Он посмотрел на свои связанные руки, потом на дверь за своей спиной. И засмеялся. Негромко, скрипуче, качая головой, и смеялся долго, секунд десять, пока смех не перешел в кашель, а кашель в тишину.

— Ожерелье, — сказал он. — Я ведь из-за него пошел. Столько лет в завязке, и все спокойно, все хорошо. А про это ожерелье я думал еще тогда, в прежней жизни. Примеривался к нему дважды, но решил, что уже не стоит. Но когда мне сказали, что дело будет в этом самом музее… — Он развел связанными руками, насколько позволяла веревка. — Не смог отказать себе. В моем возрасте уже нельзя ничего хотеть, молодой человек. Это туманит голову. — Он посмотрел на Сему, потом на Асю, потом на меня, и в глазах у него был не страх, а почти уважительный интерес. — Чисто сработано, признаю. Хотя в молодости я бы в такую ловушку не попал, честное слово. Старый стал. Чутье стачивается, как зубы, этого не чувствуешь, пока не откусишь не то.

— Ты закончил? — спросил Виктор.

— Почти. — Шершень перевел на него взгляд и улыбнулся почти ласково. — Осталось напомнить господам то, что господа и так знают. Сдать меня вы не можете. В ту секунду, когда меня возьмет стража, я расскажу все. Мне терять нечего: мои года мне досидеть не получится в любом случае. А вот вам… Меня проверят, вас проверят, и корону проверят, хотя бы для порядка. Так что развязывайте, и разойдемся. Сойдемся на ничьей.

Виктор шевельнулся у меня за плечом, и я почувствовал, не оборачиваясь: он ждал этого момента с той самой ночи, когда стоял над обгоревшей тумбочкой. Я присел на ступеньку напротив, чтобы наши глаза оказались вровень.

— Мы это знаем, — сказал я. — Поэтому русским вас никто сдавать и не собирался. Мы с первого дня искали, кому вас отдать.

Он перестал улыбаться.

— Три дня назад мы сидели в городском архиве, — продолжал я. — Поднимали все ваши дела. Разные города, разные страны, музеи, осы на бархате. И в самых старых подшивках с новостями из Франции, нашлось одно дело, которое меня очень заинтересовало. Сокровищница Тюильри. Ночь приема в честь русского посольства. Голубой алмаз из коронных регалий, шестьдесят карат, граненный лилией. Утром на бархате пустой витрины лежала оса. Дело не закрыто до сих пор: его переоткрывают каждые пять лет, и награда в двести тысяч франков за вашу голову висит по сей день.

Шершень сидел неподвижно, и только пальцы его