Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.

Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.

Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.

Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.

Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.

Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.

Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.

Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— И… Илья.

Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.

— Рассказывай, Илья. Все и по порядку.

Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.

— Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!

— Указания, — сказал я. — Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?

Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.

— Кто заберет?

— Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…

— Верю. В пять утра, говоришь.

— Ну, до пяти в смысле.

Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.

— А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? — спросила она. — За хорошие деньги.

— Я… — Он сглотнул. — Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…

— Сиди уж, грузчик, — сказала Ася и выпрямилась.

Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.

— За тобой придут, — сказал я. — Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.

— А… а кто придет?

— Кому надо, тот и придет.

Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.

Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:

«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».

— Теперь Лада меня не видит, — сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.

— Значит, ходим парой.

[Уходите парой. И идите спать. Вам вставать через три часа, чтобы сюда успеть к пяти.]

До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.

А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.

Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.

Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.

[Стоит, милый. Смотрит внутрь. Мешка нет, а он смотрит так, будто мешок появится, если смотреть дольше.]

Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.

И тогда Лавка заговорила.

Она не умела подражать чужим голосам, но умела менять свой, и сейчас она опустила его так низко, как только могла. Из маячка, прямо в руке у человека, раздался бас, неестественный, нечеловечески ровный:

[Передай хозяину. Миллион рублей. Или все, что он прятал тридцать лет, сгорит до последней вещи. Сроку три дня.]

Тот же бас она проецировала нам. Я услышал его у себя в голове, увидел, как у Вари округлились глаза, и мне пришлось уткнуться в рукав, потому что смеяться на посту было нельзя, а не смеяться было невозможно.

Лавка, моя Лавка, которая называла меня милым и переживала из-за подгоревших пирогов, сейчас говорила голосом подземного чудовища и явно получала от этого удовольствие.

Для нас она говорила обычным голосом:

[А что? По-моему, убедительно. Я репетировала.]

— Лада, — хихикнула Варя. — Скажи, что еще ты репетировала?

[Тебе не скажу, ты смеяться будешь.]

— Я уже смеюсь!

Ася удержала лицо, но и у нее дрожали плечи.

У