Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин
[Морозов спрашивает: «У вас всех так с утра?» Сема говорит: «Ага». Морозов отодвинулся на шаг, милый. По-моему, он решил, что мы что-то в воду себе добавляем!]
Я сдался и от души просмеялся в рукав до конца.
Человек у ящика тем временем сунул маячок за пазуху, огляделся и почти побежал к перекрестку, где дремал ночной извозчик. Сема двинулся было следом, но я велел не ходить: спугнем, а маячок при нем, Лавка доведет его сама. Так что Сема и Виктор пошли к Рождественской спокойным шагом.
Извозчик довез человека за четверть часа. Человек нырнул в подъезд дома семь.
Маячок ехал у него за пазухой и прекрасно передавал Лавке звук и картинку из его глаз: лестница, три коротких удара в дверь, лязг замков, много замков, четыре или пять.
[Докладывает. Про пустой ящик, про записку. Читает записку вслух… Тихо стало. Достал маячок, смог пробить глушилки — я постаралась. Говорит: «Оно разговаривает». Передает Шершню. Тот берет. Спрашивает, слышно ли его. Похоже, решил, что это какой-то переговорный артефакт.]
[Тот, у кого твое добро. Миллион. Три дня.] — Лавка снова транслировала свой бас.
Пауза была длинной.
[Спрашивает, как я нашла его тайник. Я не отвечаю, милый, как ты и говорил. Говорит снова, уже своему. Приказывает сбегать до остальных, предупредить. А потом, цитирую: «пойти на Лиственную улицу и проверить рычаг».]
— Схрон, — Ася уже поднималась, стряхивая с колен снег. — Рычаг на Лиственной. Это он, Петя. Надо успеть раньше курьера.
— Стой. — Я поймал ее за рукав. — Слишком просто. Этот человек тридцать лет прятал добычу от полиции пяти стран. Он не пошлет к ней шестерку с поручением через десять минут после угрозы. Рычаг это что-то другое. И нам лучше узнать, что именно. Пусть дойдет.
Ася постояла, выдохнула через нос и села обратно.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Человек выскочил на улицу, без шарфа, взмыленный, и побежал.
«Сема, — передал я через Лавку. — Веди его. Не трогай, пока он не встретится и не поговорит со всеми, с кем должен и не доберется до Лиственной. У рычага бери: вырубить, связать, спрятать. Веревка при тебе?»
[Говорит, веревка при нем, а Морозова он отправляет к вам.]
Виктор поднялся на крышу через двадцать минут, и ему явно не нравилось быть единственным зрителем спектакля без программки. Но объяснять ему что-либо из принципов работы Лавки я не собирался.
К этому времени девушки развели в котелке суп: Варя еще с вечера принесла в судке крепкий бульон, а теперь грела его на печке, покрошив туда хлеб. Пахло на всю крышу.
— Петр, — сказал Виктор, садясь на доски. — Я хочу понимать, что происходит. Ящик пуст. Твой повар смеется непонятно над чем, потом мы отпускаем человека Шершня, а теперь он просто отправляет меня сюда без объяснений. Все идет по плану?
— Все идет по плану.
— А по какому плану?
— Это секрет.
Виктор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и сел на еще один раскладной стул.
— Ладно, видимо, это справедливость. Поверю тебе на слово.
— И правильно сделаешь, — согласился я. — Ешь суп. День будет длинным.
Он взял миску. Ел молча, и с каждой ложкой взвода в нем становилось меньше: не потому, что он поверил, а потому, что горячее в мороз примиряет человека со многим.
— Хороший бульон, — сказал он наконец Варе.
— Семин, — сказала Варя. — Я только разогрела.
— Разумеется, — сказал Виктор с непонятной интонацией и стал есть дальше.
Доев, он отставил миску, посмотрел на печку, на рогожу, и покачал головой.
— Знаешь, что самое странное, Петр? Вы устроились на чужой крыше, как на даче. Суп. Стульчики. Варежки сушатся. Вам правда настолько плевать, что Шершень разгромил наш номер?
— Дело не в том, что нам плевать, — погрозила Виктору пальцем Ася.
— Тогда в чем?
— В том, что за почти два года, что я знакома с Петром, я поняла, что, если ситуация позволяет отнестись к ней без стресса, нужно делать именно это, потому что жизнь одна и нервы не восстанавливаются.
Я искренне похлопал Асе. Она и правда многому у меня научилась.
— Засада, в которой людям плохо, кончается раньше, чем нужно, если это, конечно, не какие-нибудь военные, — добавил я. — Кто-нибудь замерзнет, обозлится, начнет торопить. А нам, возможно, сидеть тут не один день. Если бы не нужно было прятаться, я бы еще и гирлянды сюда протащил для атмосферы. А вот пледики захватить точно можно. И не забывай про суп.
Виктор откинулся на парапет.
— В банковском деле это называют длинной позицией. Большинство прогорает не потому, что ошиблись в расчете, а потому, что не досидели.
— И часто ты досиживал?
— Чаще, чем мои конкуренты. — Он помолчал. — Поэтому меня и не любят.
— Тебя не поэтому не любят, — сказала Варя, помешивая в котелке, и Виктор неожиданно хмыкнул.
Пока мы ели суп и философствовали, Сема работал. Лавка вела мне его линию вполголоса, и я складывал картину из ее коротких фраз. Человек добежал до трактира у рынка и нырнул внутрь. Сема встал снаружи, у коновязи, между двумя лошадьми.
[Стоит нюхает, милый. Говорит, там блины жарят. Говорит, что за такое дежурство полагается надбавка блинами. Я записала.]
Через десять минут человек вышел, а в дверях за его спиной мелькнуло чужое лицо, которое Сема запомнил: широкое, со шрамом через бровь.
А дальше была Лиственная: улица тихая, с одной стороны дровяные склады за высокими заборами, с другой два жилых дома с темными окнами. Человек прошел ее всю, свернул в подворотню между складом и крайним домом и пошел вглубь, туда, куда не доставал даже отсвет с улицы.
У дальнего угла, где стена встречалась с водосточной трубой, он остановился, стянул рукавицу зубами и запустил голую руку в щель за трубой, по самое плечо.
Дотянуться он не успел. Сема вырос за его спиной без единого звука, и через три секунды человек лежал в снегу, связанный по локтям, с собственной варежкой во рту вместо кляпа.
[Сема шарит в щели… Говорит: там