Воин Разлома - Ян Ли

И версия третья. Ее произносили тише всего, и от нее у моих сторожей древки в руках ходили ходуном. Перевертыш. Тварь в человечьей шкуре. Лазутчик Разлома, засланный, взращенный, подмененный — нужное подчеркнуть. Вот эта версия мне совсем не нравилась, очень уж много у неё забавных последствий вырисовывалось.

Работать предстояло, получается, с не дружелюбно аудиторией. Аудитория пока выражала свое мнение доступными средствами: проходящий мимо возчик смачно харкнул в мою сторону — не попал, но за старание зачёт. Кто-то из темноты метнул обглоданную кость, эта попала. Немолодая баба — из обозных, у нее, как я понял из воплей, муж стоял в оцеплении— рвалась ко мне выцарапать глаза, и ее оттаскивали втроем. Я молчал. Молчать было тяжело, непривычно, у меня же на любую гадость всегда заготовлена ответная, я этим всю жизнь гордился. Но что-то мне подсказывало — та самая чуйка, что не разломная, а простая, житейская, — что сейчас каждое мое остроумное слово будет засчитано как чистосердечное признание. Так что я сидел и учился новому навыку, которого не было в статусе. Навык назывался «держать язык за зубами». Как минимум легендарному.

Гесс пришел первым из старых знакомых. Вот только что у костра его не было, и вот он уже сидит на корточках в шаге от меня, приоткрыв один глаз, и мои героические сторожа только моргают. Сторожа дернулись было — Гесс глянул на них, и они передумали. Умные ребята, далеко пойдут.

— Живой, — сказал он.

— Наполовину, — отозвался я. Традиция у нас такая сложилась, что ли.

— На нужную?

— Вот теперь уже не уверен.

Гесс помолчал. Он вообще был чемпионом баронства по пауза.

— Я видел тебя в бою, — сказал он наконец. — Видел, как ты Пастыря завалил. Как ты нас всех оттуда на себе, считай, выволок. — Пауза. — Мне достаточно.

— Спасибо.

— Не за что.

Кривой явился следом, еще и не с пустыми руками. А с бурдюком воды, лепешкой и явным недовольством на щербатой физиономии.

— Велено, чтоб подозреваемый не сдох до дознания, — громко, на публику, сообщил он моим сторожам. — Поите, кормите… и остальное, если что. — И, уже присев рядом и поднося бурдюк к моим губам, тихо, почти не шевеля губами, продолжил совсем другим тоном: — Пей и слушай. Времени мало, второй раз могут не пустить.

Я пил и слушал. Вода была ледяная и невероятно вкусная.

— Расклад такой. Графские люди уже в дороге — то ли имели глаза здесь, то ли им официально сообщили. Два дня им ходу, может полтора, если торопится. А они поторопятся — Разлом без присмотра, это ж не кот насрал. Соседи поближе… Барон Веттский, что с юга, в первую очередь — у него с покойным была любовь до гроба… в смысле, в гробу они друг друга видали. Его разъезды, говорят, уже у брода видали. К тебе у него вообще одна претензия будет — что он сам бы Грайвена завалить хотел. Гильдейские тоже подкрепление запросили. — Кривой сунул мне в рот кусок лепешки. — Понял, к чему я?

— Стервятники слетаются.

— Умница. А теперь главное, и ты это себе хоть на лбу запиши. — Он глянул мне в глаза, и в его вечно смеющихся щелочках ничего смешного не было. — Когда тебя спрашивать начнут — а тебя начнут, и не по разу, и разные люди, — ты не вздумай правду искать и справедливость. Правда здесь никому не уперлась, ее к делу не подошьешь и насрать всем на неё… Ты им покажи, что ты живой пользу принесешь, а мертвый — убыток. Что ты умеешь то, чего никто не умеет. Оправдывается — значит виноватый. Торгуется — значит нужный. Почуял разницу?

— Почуял.

— Вот и молодец… путешественник. — Он поднялся, крякнув, и уже в голос, для сторожей, добавил: — Ишь, жрет-то как. Такого прокорми, казна опустеет.

И ушел, старый жук. А я сидел, дожевывал лепешку и думал, что за полтора месяца в этом мире мне давали много советов. Били — чаще, но и советовали изрядно. И вот этот, пожалуй, тянул на самый ценный. Простые, но мудрые слова — надо будет запомнить, а лучше записать.

Толпа пришла под утро, в самый глухой, самый честный час — когда караульные клюют носом, когда до рассвета вроде рукой подать, а тьма самая густая. Три десятка рыл стянулись от дальних костров и двинулись ко мне. Организованно двинулись, что характерно. Кто-то эту стихийную народную инициативу заботливо организовал, есть подозрение.

Возглавлял делегацию немолодой латник из тяжелой пехоты — я его знал в лицо, как знал уже пол-лагеря: мрачный, смоляно-черный от вечной щетины мужик по прозвищу, вот совпадение, Смола. У Смолы в воронке остался младший брат. Веревку — хорошую, добротную, с уже навязанной петлей — нес его сосед, и по хозяйской бережности, с которой он ее нес, было понятно: люди пришли не поговорить.

Мои сторожа предсказуемо слились. Им приказали стеречь улику — но никто не приказывал им умирать за нее, а что такое двое против тридцати понимают даже те кто считать не умеет.

— Отойди, малой, — почти ласково сказал Смола ближнему. — К тебе вопросов нет.

— Мне велено… — пискнул было сторож.

— А мне — надо. — Смола шагнул мимо него, как мимо пустого места, и навис надо мной. — Барона нашего. Брата моего. Три десятка душ. — Он говорил медленно, вбивая слова, как гвозди. — И ты, мразь, будешь мне сейчас рассказывать, что оно само?

Вот он, момент истины. Вся моя новая наука молчания летела к чертям — молчание сейчас расценивалось как признание. Оправдание — как признание с отягчающими. Я набрал воздуха, еще не зная, что скажу…

— Само, конечно, не бывает, — раздалось из-за спин. — Само только кошки родятся.

Кривой. Ну разумеется. Этот человек обладал сверхъестественной способностью оказываться в нужном месте — я начинал подозревать у него соответствующий навык, а то и не один. Он протолкался сквозь толпу — не нагло, а как-то по-свойски, боком, с прибауточкой, и люди его пропускали, потому что Кривого тут знали все и все были ему хоть чем-то, да должны: кому скупщика присоветовал, кому место у костра, кому слово доброе.

— Ты, Смола, человек серьезный. — Начал он, встав аккурат между нами, но обращаясь не к Смоле даже, а ко всем сразу. — И горе у тебя серьезное. Я вот только спросить хочу, у тебя и у людей. Вздернем мы его сейчас, а послезавтра прикатит графский легат с дознавателями и спросит,