Русский мотор - Виктор Гросов

18 января 1895 года. Петербург. Завод Ладогина на Большой Колтовской улице, дом на Большой Зелениной.

— Останови машину! — крикнул я, упираясь ногами в пол.

Локоть я прижал к боку, но ткань уже впилась в запястье. Рукав затянуло под ремень, шедший от двигателя к динамо-машине. Бородатый мастер отключил зажигание — ремень продолжал бежать. Молодой человек справа перехватил меня выше локтя и рванул на себя. Под мышкой затрещал шов; я отшатнулся и едва удержался на ногах, а оторванный лоскут протащило между ремнем и колесом на моторном валу. Мы отступили. Тяжелый маховик все еще вращался по инерции.

Я опустился прямо на пол, прижал руку к животу и попробовал согнуть большой палец. Потом остальные. Двигались, кажется, все. Я сжимал и разжимал кулак, а молодой человек надо мной ругался, не переводя духа.

— Воды принесите! Чистой! Миша, ты что стоишь? — Он присел рядом и осторожно повернул мою руку ладонью вверх. — Коля, ну посмотри ты на меня. Головой не ударился?

— Нет. Пусти, я сам.

Сказал — и не узнал собственного голоса: так звонко я не разговаривал лет тридцать. И с чего он взял, что я Коля? Меня звали Андреем Лебедевым, мне было пятьдесят два года. Я помнил свой адрес, работу, утренний разговор — все, что случилось до удара. Расстегнул ворот, провел ладонью по груди. Ни крови, ни боли; даже старого шрама не нащупал. Удар возле испытательного стенда я помнил слишком хорошо. Как после такого можно остаться целым?

Последним я видел парня за бетонным простенком. Успел он отползти или нет? Я все пытался припомнить, а мой спаситель тем временем разворачивал принесенное полотно и просил не мешать ему перевязывать руку.

Аркадий Ракитин. Молодой, тонкоусый, в хорошем пальто, которое он, возясь со мной на полу, уже успел перепачкать маслом. Я вдруг вспомнил его имя, вспомнил, что мы приятельствуем и он часто ко мне захаживает. Откуда? В жизни этого человека не видел, а теперь знал так уверенно, словно мы вчера расстались. Голова разболелась до рези в глазах.

Должно быть, все-таки приложился головой. Я ухватился за эту мысль и несколько раз глубоко вздохнул, ожидая, когда перестанет двоиться в глазах.

— Спасибо, Аркадий. Дай минуту посидеть.

— Хоть десять. Я бы тебя еще привязал для верности. Павел Фомич, как же вы за ним не досмотрели?

— Велел отойти, — ответил мастер. — Думал, отошел.

Павел Фомич Корнеев, наш заводской мастер. Фамилия тоже вспомнилась без всякого усилия. В бороде седина, у ногтей — черные трещинки, которые уже ничем не отмоешь. Он негромко велел освободить проход, и рабочие сразу расступились. За его спиной тянулся кирпичный цех с высокими окнами. Под потолком шли валы, от них к станкам спускались ремни. Ближайший токарный я принялся разглядывать особенно пристально: ступенчатый шкив, открытые шестерни… Такой мне попадался на старой фотографии. Токарь отложил резец и наблюдал за нами из-за станка.

В проходе стояла тележка со стружкой. Возле железной печи сушились рукавицы; пахло нагретым маслом и овчиной. На рабочих были рубахи, жилеты, засаленные фартуки. Я переводил взгляд с одного на другого, силясь понять, куда делись люди, с которыми я только что работал. Хотя бы одно знакомое лицо!

Аркадий перетянул повязку. Я попросил ослабить, и он принялся распутывать тугой узел. Кожу на запястье содрало, зато пальцы слушались, кисть поворачивалась. Пока он возился, я машинально полез за телефоном и нащупал в кармане часовую цепочку. Вытащил тяжелые серебряные часы, повертел в здоровой руке и убрал обратно.

Во втором кармане нашелся носовой платок. Я сунул туда пальцы еще раз, до самого шва, с нелепой надеждой, что телефон все-таки найдется.

— Николай, — негромко окликнул Корнеев, — Савва Ефимович через три часа будет. Послать к нему? Отказаться?

Я поднял голову. Мастер все еще держал клочок моего рукава. Аркадий сердился, требовал оставить меня в покое, но Корнеев не уходил.

— Последнюю отсрочку уже дали. Люди до ночи собирали. Сегодня рассчитывали получить.

В цехе стих шепот. Рабочие смотрели на меня, и этот взгляд я знал слишком хорошо: в моем цехе так же ждали, когда я выйду и скажу, что с деньгами. Я еще толком не понимал, где нахожусь, а отвести глаза уже было стыдно.

Надо было расспрашивать их: что за цех, почему меня зовут чужим именем, как я здесь очутился? Но я побаивался собственных вопросов. Если начну объяснять, что еще минуту назад был другим человеком, меня здесь и вовсе за помешанного примут.

— Какую машину сдаем? — спросил я, поднимаясь с пола.

Здоровой рукой пришлось ухватиться за раму двигателя. Я выпрямился и по привычке замер: сейчас прихватит поясницу. Но ни спина, ни колени не болели. Только тут до меня по-настоящему дошло, что тело-то другое. Я посмотрел на здоровую кисть. Кожа гладкая, пальцы тоньше моих, на суставе большого пальца нет застарелой припухлости. Я растопырил пальцы, сжал их и поспешно опустил руку: Аркадий следил за мной. Он поддерживал меня за спину, а я уже рассматривал небольшой двигатель, соединенный ремнем с динамо-машиной. Возле стены стоял деревянный щит с рядами ламп.

— Эту, — ответил Корнеев. — Отцовскую. Савве Ефимовичу Панову обещали, заведующему складом Елисеевых. Для освещения.

Двигатель вращал динамо-машину, та вырабатывала ток. Лампы на щите позволяли проверить установку еще до отправки на склад: чем больше зажжем, тем тяжелее придется мотору. Вот здесь я хотя бы понимал, за что браться. Где контора, я уже знал; вспомнилось даже, куда прячут ключ — под выступ дверной коробки.

— Принесите условия приемки. И расскажите, что с мотором происходит. Только с самого начала, Павел Фомич.

— Ты опять туда? — Аркадий поймал меня за локоть, едва я шагнул к двигателю.

— Он остановлен. Посмотрю с этой стороны.

Аркадий отпустил, но отходить не стал. Корнеев снял ремень со шкива — колеса на моторном валу. Миша, ученик, подобрал забытый на раме ключ. Лишь после этого я приблизился к машине.

От токарного станка подошел тот самый работник, который наблюдал за перевязкой. Сухощавый, с прищуром человека, привыкшего разглядывать мелкие риски на металле, он держал карандаш и сложенный листок. Пока остальные обсуждали происшествие, этот успел принести записи.

— Степан, записи покажи, — попросил мастер.

Я принял лист здоровой рукой. Токарь записал результаты нескольких проб: сколько времени работали, когда начинались перебои, сколько ламп включали. Внизу стояло: «Глухов». Стало быть, Степан Глухов. Цифры я разобрал