Русская Америка - Игорь Алмазов

Одной строкой на такой вопрос не ответить. Знал я ответ так, как здесь не знает никто, и написать его прямо мне было нельзя.

Ниже была приписка, рыжеватыми чернилами, тем же мягким пером, что в Рио.

«Отец говорит, что считать недели нет смысла, покуда нет ответа. Я считаю их по субботам, в тот час, когда вы снялись».

Меня ждали. По субботам, с утра.

Её «хорошо» на крыльце, в последний вечер, я тогда принял за лёгкость. Лица её я не мог собрать с января. Над этой строкой оно собралось у меня разом, целиком, и продержалось, покуда не дрогнула свеча.

Во втором часу я искал пульс у Мокеева дольше, чем в полночь, и отыскал его под самой костью, нитью. Сто двадцать. Три глотка с ложки он выпил и откинулся. Скородумов поставил слева три чёрточки, ни о чём не спрашивая.

Отвечать я сел не на чистом листе. В рундуке у меня лежало письмо, начатое впрок ещё в море, с Фёдоровым, расписанным её манером, по наблюдениям. Внизу, зачёркнутая так, что читалась, стояла строка о том, что дни до Кальяо я считаю, и под ней — «допишу к Кальяо».

Под этим я и начал, с её вопроса, и пошло легко, как идёт у меня всякая медицина. Руки мыть горячей водой до разреза и до всякой перевязки, и после тоже. Губку держать одну на одного больного и после каждого раза варить. Про мистера Эшби я попросил у неё другого счёта. Сколько раз отец шёл к столу прямо от гнойной перевязки и сколько раз мистер Эшби. Причину я оставил при себе. За причиной тянулось всё остальное, чего я не мог сказать ей, и не одной ей.

Дальше надо было писать про себя. Перо я держал над листом, пока с него не сорвалась капля и не легла кляксой на то самое место, где должна была начаться строка. На этом месте я вставал в Ла-Манше и в Рио, и в Рио всё же дописал.

В четвёртом часу на запястье у Мокеева я пульса не нашёл и взял его на шее, под углом челюсти. Сто двадцать восемь. Кожа на кисти, когда я собрал её в складку, так складкой и осталась. Поил я его после этого сам, с ложки, по глотку в минуту, и считал глотки вслух. Скородумов ставил чёрточки до рассвета и раз сходил в кладовую за новым мелом.

Клякса на листе высохла, покуда меня не было.

* * *

К рассвету пульс у Мокеева вернулся на запястье. Нитью он был и там, но был. Считать я его не стал: довольно было того, что он есть под пальцем. В седьмом часу Мокеев выпил с ложки подряд пять ложек и не откинулся. Справа на дощечке за утро прибавилась одна чёрточка, слева — пять. Зотов просил есть, Клюев спал. Видел это каждый, кто подходил к дощечке, и Скородумов подходил чаще всех.

В утреннюю бумагу я вписал троих, как вчера, и про Мокеева приписал, что ночью ему было хуже и к утру легче. Жёлтого флага над нами не подняли ни вчера, ни нынче.

По вторникам в Кальяо прививал детей лекарь крепости, в доме у ворот. Старик, тот, что поднимался к нам в карантин, встретил меня на пороге, и от него, как тогда, пахло уксусом. Литке нёс склянки и воск, и за обшлагом у него лежал допуск протомедика. Матюшкин нёс чайницу и нитки.

Детей привели девятерых: семерых привитых в прошлый вторник и двоих с третьей недели. С ними привели матерей. Брал я материю так, как брал у Жуана, ланцетом с края валика, не трогая середины, и ждал, пока валик наберётся снова. На восьмой день она прозрачная, как вода из ключа, и тянется за ланцетом ниткой. Каплю я клал на стекло, сверху накладывал второе стекло и пару обводил по краю воском, пока тот не застынет, чтобы внутрь не шёл воздух. Нитку протягивал сквозь пузырь, смачивал и вешал сушить в тень под навесом, подальше от солнца, на котором материя гибнет за полчаса.

У троих пузырь ещё не дозрел: валик бледный и середина плоская. Брать с них я не стал и велел привести их после полудня. С четверых вышло восемь стёкол. Литке вписывал в журнал каждое стекло, имя ребёнка, лета и час, и сверял имена с книгой старика.

У двоих с третьей недели струпья отходили по краю. Струпья я снял пинцетом в склянку, и Литке залил горлышко воском. Струп под воском держит дольше стекла, это я знал с Рио, где цепь спас именно он.

— Отчего с разных, Андрей Ильич? — спросил Матюшкин. — С одного хватило бы на все.

— В субботу трое попили из одного ведра, Фёдор Фёдорович, и лежат теперь все трое. Возьму всё с одного плеча, и, ежели плечо дурное, лягут все двадцать.

В полдень я съездил на шлюп. Пульс у Мокеева был сто восемь, полный, и ловился на запястье сразу. Сидел он на койке и просил каши, и кружку держал сам. Фёдорову я сменил фитиль, и корпия вышла почти сухая.

К воротам я вернулся с Литке и Матюшкиным во втором часу. Покуда дети не подошли, мы сидели в тени у крепостной стены, и там я сказал Литке то, что прежде говорил одному капитану.

— Цепь рвётся на одном больном ребёнке, Фёдор Петрович. Захворал он, пузырь не взялся — и звена нет, и дальше везти нечего. Способ не рвётся, ежели записать его так, чтобы повторил человек, который меня в глаза не видел. Везти надо способ.

Литке достал свой лист и попросил продиктовать. Диктовал я медленно, по пунктам, как писал латинскую бумагу, про восьмой день и прозрачную материю, про воск по краю и нитку в тени. Последним пунктом шли струп в склянке и разные дети. Под листом Литке, как всегда, дважды оговорил, с чьих слов писано.

— А ежели всё пропадёт? — спросил Матюшкин. — И стёкла, и нитки, разом?

— Останется вот этот лист, — сказал я. — По нему сделают сызнова,