Русская Америка - Игорь Алмазов

Говорил он громко, и на последнем слове голос у него сел.

Дощечку я снял с гвоздя и подал ему.

— Глядите, Владимир Гаврилович. Выпил он с полудня четыре кружки, вышло из него восемь раз. Каломель вытянет ещё столько же, и к утру он высохнет. Губы уже сухие, и кожа на руке, ежели её собрать, расходится не сразу.

Скородумов смотрел на дощечку долго. Потом, как я ему показал, собрал кожу у Мокеева на кисти двумя пальцами и отпустил. Складка разгладилась не сразу.

— Мелом, стало быть, считать, — сказал он.

— Мелом. Всякий глоток и всякий раз.

Третьим к ночи слёг Клюев, из той же партии. Днём он клялся, что пил из анкерка. Я спросил его ещё раз, при Зотове, и Клюев отвёл глаза и сказал, что глоток, может, и выпил из ведра у торговки, один, когда никто не глядел.

Утреннюю бумагу я сел писать в кладовой за полночь. Первая строка в ней была всякий день одна и та же: жара на шлюпе нет ни у кого. У Мокеева жар был, у Клюева тоже, небольшой, но был.

Залог порт удвоил накануне. Напиши я про понос, и над нами опять подымут жёлтый флаг, сорок дней пойдут сызнова, с этого утра, и с ними пропадёт серебро. Капитану не с чем будет ехать к вице-королю. Промолчи я — и солгу второй раз за неделю той же рукой.

Писал я своими словами, как советовал Новицкий, и с источником. Трое матросов, имена и числа. Седьмого марта, по-нашему двадцать третьего февраля, пили на берегу воду из источника за молом. Пятеро той же партии ели с ними одно и пили воду со шлюпки, и у пятерых ничего нет. У всей прочей команды стул спрошен поимённо на вечерней поверке, и крови нет ни у кого. Вода на шлюпе с сего дня пьётся кипячёная, по приказу капитана. Заразы с судна нет. Взята она на берегу, и где взята, я указал.

Чистую бумагу гребец каждое утро брал с линька щипцами и клал в ящик к прочим, не разворачивая. Это я видел сам. Бумагу про понос развернут ещё в лодке и прочтут до конца, и в конце у меня шла вся команда поимённо.

Головнину я подал её в шестом часу, до света, и с нею вторую, латинскую, для протомедика. Обе он прочёл при мне.

— Залог, — сказал он.

— Знаю, ваше высокоблагородие.

— Пусть идёт.

* * *

В Лиму мы выехали с Матюшкиным, как рассвело, на тех же наёмных мулах. Жестянку под новые стёкла Матюшкин выпросил в кают-компании, порожнюю, из-под чая, и вёз её в соломе у седла. Старая осталась у борта, в холоде. После того случая у ворот третьего дня он со мной первым не заговаривал, и я этого не поправлял.

Дел у меня в Лиме было четыре, и три из них лежали по одной улице.

Протомедик принял меня в той же комнате с книгами до потолка. Перья в черепе на подоконнике торчали те же. На столе лежала развёрнутая моя утренняя бумага.

— Лекарь крепости шлёт мне их каждое утро с нарочным, — сказал он. — Нынешняя пришла раньше вас. Ждал я вас вчера, после обедни.

— Вчера было воскресенье, господин доктор. И вчера в полдень у меня слегли двое.

— Здесь написано трое.

— Третий к ночи.

Ведомость я положил рядом с утренней. Писал я её две ночи, по-латыни. Шестнадцать стояли в ней по причинам, с числами; за ними — семнадцатый, Потапов, с днём, когда я вскрыл нарыв, и последними — трое береговых, с источником за молом и с пятерыми, кто ел с ними и не заболел. Слова, которого он ждал, в ней не было.

Читал он долго и молча, водя пальцем по столбцам, как в прошлый раз. На источнике палец остановился.

— Слова «чисто» у вас нет, — сказал он.

— Нет.

— Я его просил.

— Помню. Я его не напишу. Всё прочее здесь, и всякое число можно проверить.

Он снял очки и положил их на мою ведомость.

— Вице-король спросит меня, чем больны русские, — сказал протомедик. — Адъютант его про вашего матроса с жаром знал раньше меня. Подай я «чисто», и бумагу мне вернут. В вашей названа грязь, и грязь эта наша. Источник за молом закроют к вечеру: торговки поят из него пол-Кальяо. Такую бумагу мне не вернут. Беру.

Бумагу он вложил в свою книгу о климате и закрыл её.

— А материя, господин доктор?

— Дам, как обещал. Двадцать стёкол, одно вы уже взяли. Есть у меня в прививочном доме мальчик, пузырь у него лучший во всей книге. С него одного снимем все двадцать.

— С разных, я говорил вам третьего дня. У всех двадцати с одного плеча будет одна судьба. Слаба окажется материя у мальчика, и слабы будут все двадцать, и узнаю я это на Кадьяке. В Рио я поверил одной корове, и корова вышла пустая.

Он подумал, глядя на меня поверх книги.

— Разных так разных. Книга от этого станет только толще.

Расписание он написал мне на отдельном листе. Шесть стёкол нынче, здесь, в прививочном доме за собором, с трёх детей восьмого дня. Завтра в Кальяо, у лекаря крепости, утром и ещё раз после полудня. Ниже он приписал допуск офицеру со шлюпа присутствовать при склянках и записывать.

— Порт требует у меня жестянку под печать, господин доктор, — сказал я.

— Порт пишет, что хочет. Материя из моей книги идёт под мою запись, и печать на неё, ежели понадобится, положу я сам.

— А Уарочири?

— Спрашивать в Уарочири не пришлось, — сказал он и вынул из шкапа связку бумаг. — Секретарь перебрал приходские донесения по епископову указу и нашёл одно, третьего года. Я его не помнил. Священник из Сан-Дамиана, отец Мельчор, писал, что в горах у двух коров видели язвы на вымени и на сосках. Поехать туда никто не поехал, потому я и говорил вам, что не нашли. Пастух не отличит вашу оспу от той хвори, от которой у скота слезают копыта. Дорога — три дня туда мулом, по горам, и столько же назад.

— Дней у меня нет, господин доктор.

— Знаю. Потому и говорю.

Название селения и