Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан

Только что взошло солнце: армии сошлись лицом к лицу; знамена полощутся по ветру; шелестят перья на шлемах; доспехи, конские гривы, сбруя, оружие, золото и сталь сверкают яркими красками в первых утренних лучах. Верхом на горячем скакуне Готфрид объезжает свою рать; он говорит, и речь его — образец воинского красноречия. Гордый лик его окружен нимбом и сияет несказанным светом, ангел победы незримо осеняет его своими крылами. Вскоре наступает глубокая тишина; легионы падают ниц перед тем, по чьей воле Голиаф погиб от руки юного пастуха. Внезапно раздается трубный глас, христианские воины поднимаются и, движимые священным гневом, бросаются на врага.

Глава первая. О том, что христианство изменило соотношение страстей, изменив представления о пороке и добродетели

От рассмотрения характеров мы переходим к исследованию страстей. Понятно, что, ведя речь о первых, было невозможно не коснуться и вторых; но теперь мы намереваемся поговорить о них более подробно.

Та религия, что непрестанно сдерживает человеческие страсти, неизбежно увеличивает напряжение страстей в драме и в эпопее; она располагает к описанию чувств более, нежели любое из таких религиозных установлений, которые, вовсе не ведая проступков сердца, рисуют нам лишь внешнюю сторону событий. Именно такова наша религия в сравнении с религиями древности: христианство есть ветр небесный, который раздувает паруса добродетели и усугубляет бури совести, грозящие пороку.

Проповедь Евангелия изменила основы нравственности у людей, во всяком случае у христиан. Древние, например, считали смирение низким, а гордость благородной; у христиан, напротив, гордыня есть первый из пороков, а смирение — одна из главных добродетелей. Уже одно это изменение нравственных правил представляет человеческую природу в новом свете и позволяет узреть в страстях глубины, неведомые древним.

Итак, в нашем представлении источник зла есть тщеславие, а источник добра — милосердие; поэтому мы считаем гордыню одной из порочных страстей, а любовь — одной из страстей добродетельных.

Проверьте это утверждение — и вы признаете его справедливость. Отчего страсти отважных людей нового времени более прекрасны, нежели страсти храбрецов древности? отчего мы изменили понятие об истинном мужестве и наставили грубое насилие на путь добродетели? Благодаря смирению, христианской добродетели, прямо противоположной такому насилию. Из их сочетания родилось поэтическое великодушие, или благородство, род страсти (ибо у рыцарей оно переросло в страсть), совершенно неведомый древним.

Одно из самых прекрасных чувств, нам доступных, и, быть может, единственное, безраздельно принадлежащее душе, — это дружба (целям или природе прочих не чужда чувственность). Христианство сумело во много раз усилить очарование этой небесной страсти, сделав ее основой милосердие. Иисус Христос приклонился к груди Иоанна и на кресте, прежде чем испустить дух, произнес слова дружбы, достойные Бога: Mater, ессе Filius tuus; discipule, ессе mater tua. «Жепо! ce, сын Твой; ученику: се, Матерь твоя[152].

Христианство выявило двойственность нашей природы, показало противоречия нашего существа, обнажило возвышенные и низменные стороны нашего сердца; в нем, как и в нас, множество контрастов, ибо оно поведало людям о Богочеловеке, младенце — властителе миров, творце земли, выходящем из лона земной женщины. Эта особенность христианства, как нам кажется, лишний раз подтверждает то, что оно является по преимуществу религией дружбы, ведь дружба зиждется не только на сходстве, но и на противоположностях. Чтобы быть близкими друзьями, два человека должны постоянно тянуться друг к другу, но в то же время и отталкиваться один от другого; они должны иметь гений равной силы, но разного свойства; далекие мнения, но близкие убеждения; различные предметы любви и ненависти, но одинаковую силу чувства, резко противоположный нрав, не препятствующий, однако, общности вкусов; одним словом, им необходимо полное несходство характеров при полном согласии сердец.

Милосердие сообщает добродетельным страстям божественную пылкость. У древних чувства не переступали могильной черты. На пороге смерти друзья, братья, супруги расставались навсегда; вершиной блаженства у греков и римлян считалось погребение, при котором прах любящих смешивается воедино, но какую безнадежную скорбь вызывала, должно быть, урна, содержащая лишь воспоминания! Политеизм ограничивал бытие человека прошлым; христианство указало ему путь надежды. Наслаждение добродетелью на земле есть лишь предвкушение радостей, которых мы преисполнимся за гробом. Воистину, узы дружбы не от мира сего: любя друг друга в этом мире, два человека находятся лишь на пути к небесам, где, если ими движет добродетель, пребудут вместе; и смелое выражение поэтов «слиться душою с душою друга» применимо к христианам буквально. Освобождаясь от телесной оболочки, они всего лишь освобождаются от пут, мешающих их внутреннему единению, и души их сливаются в лоие Предвечного.

Остережемся, однако, думать, что, открывая нам основания, на которых зиждутся страсти, христианство лишает жизнь очарования. Оно не только не призывает нас все познать и все испытать, тем самым искушая воображение, но, напротив, окутывает мраком и сомнением вещи заповедные, превосходя в этом отношении неосторожную философию, пытающуюся постичь все тайны человеческой природы и исчерпать все проблемы. Не псегда следует опускать лот в бездны сердца: истины его из числа тех, которые не должно разглядывать при ярком свете и вблизи. Опрометчиво все время подвергать гиализу ту часть собственного существа, что живет любовью, и вносить в страсти рассудочность. Такое любопытство постепенно доводит до сомнения в великодушии; оно притупляет чувствительность и, можно сказать, убивает душу; непосвященного, который пытался проникнуть в таинства древнего Египта, внезапно настигала смерть: тайны сердца столь же заповедны[153].

Глава вторая Страстная любовь, — Дидона

Древние не ведали даже названия того чувства, что у нас зовется любовью в собственном смысле слова Лишь в новое время появилось сочетание чувственности и духовности—та любовь, что в нравственном отношении родственна дружбе. Этим более совершенным чувством мы также обязаны христианству; именно оно, непрестанно стремясь облагородить сердце, сумело взрастить духовность даже в склонности, на первый взгляд, наименее к этому располагающей. Итак, наша религии открыла тем самым авторам, что столько раз глумились над нею, новый источник поэзии: во множестве романов видим мы красоты, порожденные этой полухристианской страстью. Характер Клементины[154], например, — шедевр, подобного которому мы вовсе не найдем в Греции. Но поговорим подробнее на эту тему: рассмотрим сначала любовь страстную, а затем буколическую.

Любовь страстная не так свята, как любовь супружеская, и не так прелестна, как любовь пастушеская; но, будучи более мучительной, чем обе предыдущие,