Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан

В характерах женщин верх одерживает Расин: Агриппина более честолюбива, чем Амата, Федра более страстна, чем Дидона[134].

Мы ни слова не говорим об «Аталии», ибо здесь Расин бесподобен; это самое совершенное творение гения, вдохновленного религией.

Но, с другой стороны, в глазах некоторых читателей Вергилий обладает по сравнению с Расином важным преимуществом: глас его, если позволительно так выразиться, ближе к стону, лира его более жалостна. Не то чтобы автору «Федры» была совершенно неведома подобная музыка стенаний; образ Андромахи, вся трагедия «Береника», отдельные строки гимнов в подражание Писанию[135], несколько строф из хоров «Эсфири» и «Аталии» показывают, чего он мог добиться в этом роде поэзии, но он чересчур долго жил в городе и слишком мало — в уединении. Он черпал при дворе Людовика XIV величие форм и благородство языка, однако в других отношениях двор, быть может, повлиял на него пагубно: он слишком отдалил его от полей и природы.

Мы уже отмечали, что одной из главных причин меланхолии Вергилия было, без сомнения, воспоминание о ранних невзгодах[136]. Изгнанный из–под отчего крова, поэт всегда хранил в сердце память о родной Мантуе, хотя он, римлянин империи Августа, соперник Гомера и питомец муз, уже не мог любить свою страну суровой и беспощадной любовью республиканца Брута.

Вергилий взрастил в себе семя печали, ведя уединенную жизнь на лоне природы. Сыграли, вероятно, свою роль и грустные обстоятельства его личной жизни. Наши моральные и физические недостатки часто оказывают сильное влияние на наш нрав и характер: Вергилий говорил невнятно, он был слаб телом и грубоват с виду. Г1о–видимому, в юности его обуревали сильные страсти, которым природные несовершенства послужили препятствием. Неприятности близких, любовь к сельской жизни, уязвленное самолюбие и неутоленные страсти — все это вкупе и вселило в поэта ту мечтательность, что чарует нас в его творениях.

У Расина нельзя найти ни Diis aliter visum, ни Dulces moriens reminiscitur Argos, ни Disce, puer, virtutem ex me — fortunam ex aliis, ни Lyrnessi domus alta: sola Laurente sepulcrum[137]. Небесполезно, быть может, отметить, что почти все эти трогательные строки почерпнуты из шести последних книг «Энеиды», так же как эпизоды с Эвандром, Мезепцием и Лавзом, Нисом и Эвриалом. Кажется, будто к концу жизни в стихах Мантуаиского лебедя, словно в чарующих песнях лебедей Эврота, восхищенному взору которых, согласно Пифагору, открывалось перед смертью видение Олимпа, зазвучала небесная музыка[138].

Вергилий — певец уединения, спутник тайных часов жизни. Расин, быть может, превзошел его, ибо создал «Аталию»; но в стихах латинского поэта есть нечто, нежнее трогающее струны нашего сердца. Первым больше восхищаются, второго больше любят; у первого скорбь слишком царственна, второй же внятен всем сословиям. Картины превратностей человеческой жизни, написанные Расином, подобны заброшенным паркам Версаля: они обширны и унылы, но и пустынные, они хранят память о создавших их мастерах и следы былого величия:

Картины же Вергилия, столь же благородные, не ограничиваются отдельными сторонами жизни; в них мы видим всю природу: лесные чащи, горные вершины, морской берег, откуда изгнанницы, плача, созерцают безграничную водную гладь:

Глава одиннадцатая Воин. — Определение прекрасного идеала [141]

Героические эпохи благоприятствуют поэзии, ибо музам, от природы склонным ко лжи, по нраву их древние и смутные предания. На наших глазах каждый день происходят вещи необыкновенные, но мы остаемся равнодушны к ним, хотя любим слушать рассказы о легендарных событиях, от нас уже далеких. Ибо, в сущности, величайшие события на земле малы в себе самих: душа наша, чувствуя этот их порок и неустанно взыскуя безграничности, стремится возвеличить дела рук человеческих и потому не вглядывается в них пристально.

Дух героических эпох складывается под совокупным влиянием становящегося гражданского общества и достигшей полновластия церкви. Варварство и политеизм дали жизнь героям Гомера; варварство и христианство породили рыцарей Тассо.

Кто более заслуживает предпочтения, будь то с нравственной или с поэтической точки зрения, герои или рыцари? Вопрос этот стоит рассмотреть подробнее.

Если мы отвлечемся от поэтического своеобразия обоих поэтов и сравним лишь изображенных ими людей, то, по нашему мнению, персонажи «Иерусалима» окажутся выше персонажей «Илиады».

Поистине, сколь несхожи прямодушные, бескорыстные, человеколюбивые рыцари с вероломными, скупыми, жестокими воинами, поэтичными в своих пороках, меж тем как рыцари поэтичны в своих добродетелях.

Если понимать под героизмом борьбу добродетели со страстями, то истинным героем окажется, несомненно, Готфрид, а не Агамемнон. Отчего же Тассо, изображая рыцарей, оставил образец безупречного воина, а Гомер, рисуя людей героической эпохи, создал лишь некиих чудовищ? Оттого, что христианство с самого начала выдвинуло прекрасный нравственный идеал, или прекрасный идеал характеров, а певцу Илиона политеизм не мог даровать этого преимущества. Мы остановимся на этой теме несколько подробнее: она слишком важна для сути нашего сочинения, чтобы не осветить ее как можно более полно.

Есть два вида прекрасного идеала: нравственный и физический; оба они сложились в обществе.

Дитя природы, дикарь, не ведает их; в своих песнях он довольствуется верной передачей того, что видит. Уединенная жизнь сообщает его картинам благородство и простоту; в них нет и следа дурного вкуса, но вместе с тем они однообразны, а деяния, в них изображаемые, не возвышаются до героических.

Век Гомера был уже далек от этой первобытной эпохи. Житель Канады пронзает косулю своими стрелами, сдирает с нее шкуру в лесной чаще, жарит ее мясо на углях: в подобных нравах все исполнено поэзии. Но в шатре Ахилла есть уже чаши, вертелы, кубки, прочая утварь, и Гомер либо опускался до низменных описаний, либо начинал нечто утаивать, тем самым приближаясь к прекрасному идеалу.

Таким образом, по мере того как возрастали жизненные потребности общества, поэты начинали понимать, что нужно не рисовать взору все, как это делалось прежде, но набрасывать на некоторые части картины покров.

Сделав этот первый шаг, они столкнулись с необходимостью выбирать, а затем увидели, что избранная вещь, будучи подана тем или иным образом, способна принять более прекрасную форму или произвести более прекрасное впечатление.

Неустанно скрывая и выбирая, отсекая и добавляя, они постепенно пришли к формам, превосходящим в совершенстве самое природу: художники назвали эти формы прекрасным идеалом.

Итак, прекрасный идеал можно назвать искусством выбирать