Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан
Это определение равно приложимо и к нравственному и к физическому прекрасному идеалу. Один складывается благодаря искусному утаиванию уродливой стороны вещей; другой — благодаря сокрытию от взора некоторых слабых сторон души: душе, как и телу, присущи свои постыдные и низменные потребности.
И нельзя не отметить, что лишь человек может быть представлен более совершенным, чем его создала природа, и как бы приближающимся к Богу. Никому не придет в голову нарисовать прекрасный идеал коня, орла, льва[143]. Это приоткрывает нам чудесное доказательство величия нашего предназначения и бессмертия нашей души.
В обществе, где ранее всего достигла расцвета нравственность, должен был скорее всего сложиться прекрасный нравственный идеал, или, что, в сущности, то же самое, прекрасный идеал характеров: именно этим и отличаются в первую очередь общества, сформировавшиеся под покровительством христианской религии. Странно, но бесспорно, что, оставаясь во всех отношениях варварами, предки паши чтили Евангелие и потому были в высшей мере нравственны: в ту пору люди были, можно сказать, дики телом, но цивилизованны душой.
В этом и заключается прелесть рыцарских времен, обеспечивающая им превосходство как над героическими эпохами, так и над современностью.
Ибо если вы предпримете описание Греции в ее младенчестве, вас в такой же степени восхитит простота нравов, в какой покоробит варварство: политеизм решительно неспособен смягчить природную дикость и сгладить несовершенство первобытных добродетелей.
Если же вы, напротив, пожелаете воспеть новое время, то вам придется изгнать из вашего произведении истину и обратиться одновременно к прекрасному нравственному идеалу и к прекрасному идеалу физическому. Мы так отдалились от природы и религии, что не можем позволить себе верно изображать ни нашу семейную жизнь, ни тем более тайны наших сердец.
Лишь в рыцарстве истина и вымысел образуют прекрасное сочетание[144].
С одной стороны, вы можете представить картину нравов во всей их простоте: старый замок, большой очаг, турниры, поединки, охота, звуки рога, бряцание оружия— здесь ничто не оскорбляет вкуса, здесь нет необходимости выбирать или скрывать что бы то ни было.
С другой стороны, христианский поэт счастливее Го мера, ибо ничто не принуждает его омрачать свои полотна присутствием варвара, или естественного человека; христианство дарует ему героя совершенного.
Таким образом, Тассо, следуя природе в изображении предметов физических, возвышается над нею в живописании предметов нравственных.
Истина и идеал — источники трогательного и чудесного, того, в чем заключается притягательная сила поэзии.
Глава двенадцатая Воин (продолжение)
Покажем теперь, что добродетели, возвышающие характер рыцаря до прекрасного идеала, — добродетели истинно христианские.
Будь они всего лишь добродетелями чисто нравственными, плодом поэтического вымысла, они оказались бы немощны и безжизненны. Это видно по Энею, которого Вергилий сделал философом.
Чисто нравственные добродетели холодны по самой своей сути: они лишь отнимают нечто у природы, ничего не давая душе взамен. Они состоят не столько в наличии достоинств, сколько в отсутствии недостатков.
Религиозные добродетели мчатся на крыльях страсти. Не довольствуясь воздержанием от зла, они жаждут творить добро: любовь их деятельна, они возвышенны и сверх меры пылки. Таковы добродетели рыцарей.
Главной их добродетелью была вера, или верность; верность есть также и первая из христианских добродетелей.
Рыцарь никогда не лгал. — Таков христианин.
Рыцарь был беднейшим и бескорыстнейшим из людей. — Таков последователь евангельского учения.
Рыцарь странствовал по свету, помогая вдовам и сиротам. — Таково христианское милосердие.
Рыцарь был нежен и чуток. Кто наделил его этой добротой, как не человеколюбивая религия, неизменно призывающая защищать слабых? С какою кротостию сам Иисус Христос в Евангелии говорит с женщинами!
Агамемнон грубо объявляет, что любит Бризеиду не меньше, чем свою супругу, ибо она так же искусна в рукоделии.
Рыцарю чужды такие речи.
Наконец, христианству мы обязаны честью, или отвагой, героев нового времени, стоящей неизмеримо выше отваги героев древности.
Истинная религия учит нас, что сила человека не в телесной мощи, а в величии души. Поэтому слабейший из рыцарей никогда не трепещет перед врагом и не помышляет о бегстве даже перед лицом верной гибели.
Эта высокая доблесть столь широко распространилась ныне, что последний из наших пехотинцев храбрее Аяксов, бежавших от Гектора, который, в свою очередь, бежал от Ахилла. Что же до милосердия христианского рыцаря к побежденным, то кто станет отрицать, что оно порождено христианством!
Поэты нового времени открыли множество неизвестных доселе черт рыцарского характера. В трагедии достаточно назвать Баярда, Танкреда, Немура, Куси; Нерестан[145], принеся выкуп за своих братьев по оружию, готов оставаться в плену, ибо не может заплатить выкуп за самого себя. Прекрасные христианские нравы! И пусть не говорят нам, что это всего лишь поэтический вымысел; можно привести сотню примеров, когда христиане добровольно отдавали себя в руки неверных, либо желая освободить других христиан, либо не сумев собрать обещанную сумму денег.
Известно, что рыцарский характер идеально соответствует духу эпопеи. Сколь любезны сердцу все рыцари «Иерусалима»: блистательный Ринальд, великодушный Танкред, неизменно скорбный и неизменно благородный старец Раймон Тулузский! Читатель переносится вместе с ними под стены Солима; он словно слышит, как юный Буйон встает на защиту Армиды: «Что скажут при французском дворе, когда узнают, что мы отказали в помощи красоте?»[146] Чтобы судить о различии между героями Гомера и героями Тассо, достаточно бросить взгляд на лагерь Готфрида и на крепостные стены Сиона.
По одну сторону — рыцари, по другую — герои древности. Сам Солиман столь блистателен единственно оттого, что поэт наделил его некоторыми чертами рыцарского благородства: итак, даже вождь язычников величием своим обязан христианству.
Но наиболее совершенный и восхитительный героический характер — Готфрид. Эней, дабы вырваться из–под власти женских чар, опускает глаза долу: Immota tenebat lumina; он скрывает свое смущение; он отвечает расплывчато: «Все заслуги твои отрицать не стану, царица.// Помнить буду всегда Элиссу», Meminisse Elisae[147].
Не так отвергает вождь христиан ухищрения Армиды: он сопротивляется, ибо сознает бренность земных соблазнов; он, как и прежде, стремится к небесам, — «так птица, коль сыта, не поспешит //На корм, что ей рассыпай птицеловом»[148].
Борется ли Буйон, размышляет ли, смиряет ли бунт, он всегда велик, всегда царственен, Улисс бьет Терсита своим скипетром и останавливает греков, готовых отплыть домой[149]: нравы эти безыскусны и живописны. Но посмотрите на Готфрида, смиряющего разгневанных воинов, которые обвиняют его в гибели героя[150]. Как благородна и трогательна молитва вождя, преисполненного сознанием собственной добродетели! как пробуждает эта молитва отвагу военачальника, когда он предстает перед разнузданной солдатней безоружным и с непокрытой головой!
В бою христианского воина одушевляет священная и возвышенная доблесть, неведомая