Золото Блубёрда - Девни Перри

Я обнял его одной рукой, позволяя ему прижаться к моему плечу.

Когда он в последний раз это делал? Становилось все труднее и труднее вспоминать, как было раньше.

Последний раз, когда я укладывал его спать. Последний раз, когда я брал его на руки и нес на бедре. Последний раз, когда я укачивал его, чтобы он заснул.

Если это были последние утренние объятия в субботу, я хотел насладиться ими.

Когда Илса вернулась, одетая в пальто, шапку и перчатки, ей хватило одного взгляда на нас, и от мягкости в ее глазах и милой улыбки у меня перехватило дыхание.

Это была моя последняя улыбка Илсы?

У меня так сдавило грудь, что я не мог наполнить легкие воздухом.

Она одними губами произнесла:

— Пока.

Затем она ушла, тихо выйдя из дома, пока я обнимал своего сына.

Широким движением я опустил топор на круглое полено. Звук раскалываемого бревна эхом разнесся по заднему двору. За ним последовал глухой удар, когда на землю упал кусок поменьше.

На висках у меня выступили капельки пота. Холодный воздух освежил мои легкие. Куртка, которую я надел ранее, была перекинута через нашу сетчатую ограду, оставив меня только во фланелевой рубашке и джинсах, но мне было достаточно тепло.

Прошлой весной мы со Спенсером отправились в горы, чтобы нарубить дров. Дрова были сложены штабелем у задней стены гаража в течение нескольких месяцев, ожидая, когда их разделят. После того, как Илса ушла в гараж, а Спенсер окончательно проснулся и отправился в душ, я быстро позавтракал и решил, что колка дров поможет мне прочистить мозги.

Но у меня ничего не вышло. По мере того, как куча рядом росла, узел у меня в животе скручивался все туже. В этот момент я испугался, что меня стошнит кофе и тостами.

Я положил новое полено и разделил его пополам. Забавно, что сегодня, когда я что-то делил, я почувствовал, что разрываюсь пополам.

— О-о-о. — Послышался скрип ботинок и голос мамы. Она вышла во двор, кутаясь в пальто и вязаную шапочку-чулок. — Что не так?

Я отложил топор, прислонил рукоятку к бедру и вытер рукавом пот со лба.

— Ничего.

Она усмехнулась.

— Ты рубишь дрова, когда что-то не так. Твой отец делал тоже самое. И когда я спрашивала его, что случилось, он отвечал «ничего». Это происходило так часто, что к тому времени, как он умер, у меня накопился запас дров на пять лет.

Мама точно знала, как использовать моего отца против меня. Потому что во всех отношениях он был последним человеком, которым я хотел бы стать.

Отстраненным. Упрямым. Трудным.

Мои воспоминания о нем со временем поблекли, но я помнил атмосферу, царившую в нашем доме за много лет до его смерти. Он всегда был напряженным, угрюмым и злым.

Отец не был плохим человеком. Но и счастливым его тоже нельзя было назвать. Война оставила на Харви Рэйнсе много шрамов. Эмоции, которые он держал в себе, страдания, которые он перенес в одиночестве, сказались на всех нас, но особенно на маме.

Когда он погиб в результате несчастного случая на охоте, она была безутешна. Не только потому что потеряла мужа, а я — своего отца, но и потому, что она так сильно хотела быть рядом, когда он снова заулыбается.

— Поговори со мной, — попросила она. — Это из-за Илсы?

Я нечасто видел у нее на лице такое умоляющее выражение, но оно навевало воспоминания, которые не стерлись из памяти. Были времена, когда мама умоляла папу разделить с ней бремя, а он вместо этого отгораживался от нее.

На самом деле мне не хотелось говорить, но, если я промолчу, ей будет больнее, чем мне, если я выскажу все это дерьмо из своей груди.

— Да, это из-за Илсы.

— Я слышала о хижине и ее грузовике. — В этих словах прозвучала нотка обвинения.

Маму бесконечно раздражало, что она узнавала о событиях в городе из слухов, а не напрямую от меня, источника. Но она также уважала мою работу и знала, что я поделюсь с ней всем, чем смогу. И обычно это было не так уж много.

— У тебя есть какие-нибудь предположения, кто это сделал? — спросила она.

— Мы все еще разбираемся.

Она нахмурилась.

— Значит нет, не знаешь. Черт.

— В значительной степени.

— Как она держится?

Я пожал плечами.

— Она воспринимает все спокойно.

— У нее есть смекалка, у этой девчонки. Мне это нравится. Она не боится дать отпор. Нам нужен такой человек в Далтоне. Особенно в этой школе.

— Ну, привязываться к ней не стоит. — Я стянул кожаные перчатки и засунул их в задний карман джинсов. — Она уезжает.

— Из-за того, что произошло в хижине?

— Нет. Она никогда не собиралась оставаться. — Я махнул в сторону тротуара, чтобы мы могли зайти внутрь и спрятаться от холода.

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

Как будто моя душа раздавлена.

— Нормально.

— Правда?

— По крайней мере, на этот раз я знаю, что делать. Я могу позаботиться о том, чтобы не привязываться.

Мама остановилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Я никогда не прощу Гвен за то, что она сделала тебя таким.

— Каким?

— Боящимся. — Она положила руку мне на плечо. — Илса — не Гвен.

— Она тоже уезжает, мам. А я не смогу сделать это снова. — Даже если бы я захотел попробовать. Даже если я не был готов увидеть улыбку Илсы в последний раз.

— Когда мы только переехали сюда, я время от времени слышала истории о матери Илсы, — сказала она. — Она сбежала из этого города так быстро, что бедняга Айк получил удар хлыстом. Мне всегда было жаль его. Но я помню, как летом, когда Илса приезжала в гости, он становился совсем другим человеком. Он водил ее по городу и, куда бы они ни пошли, сиял улыбкой.

Мне и в голову не приходило, что мама могла помнить Илсу из прошлых десятилетий. Жаль, что я не знал ее тогда.

— Сейчас многое против нее, — сказала мама. — Смерть Айка. Хижина. В школе полно мужчин и этого маленького засранца, Тима Харлана. Женщины, которые там работают, отвратительные зануды. Все они, вероятно, дают понять Илсе, что ей здесь не рады. Но когда-нибудь Илса вспомнит те летние каникулы. И что ее улыбки были такими же яркими, как у Айка. Ей здесь нравилось. Не разочаровывайся в ней. Пока нет.

Неужели все было так просто?

— Она мне нравится, мам. Очень нравится.

— Как