Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори

А потом крупным планом волосы Маргариты, и ее собственные тоже.

В детстве у них были очень буйные волосы. В каникулы девочки их не расчесывали, и спутанные волосы падали им на спины тяжелыми гирляндами клематиса. Для Поппи ее волосы были привычной жизненной средой, облачным покровом, хорошим местом, чтобы в них прятаться, – до тех пор, пока Маргарита не взялась за них с кухонными ножницами и папиной бритвой. И теперь Поппи вернулась в тот день – она пряталась под кухонным столом, девятилетняя и неровно остриженная почти наголо.

Родители кричали на Маргариту, а Поппи смотрела на три пары ног, переступающих по линолеуму, будто в современном танце.

– Мужской взгляд? – изумленно повторил отец. – Маргарита, девочка моя, ты слишком далеко зашла. Ты слишком…

– Да я не про долбаную абстрактную идею долбаного мужского взгляда, папа! – Ругательства в ее устах прозвучали шокирующе. – Я про то, что мужчины смотрят на меня. И на Поппи. Каждый день. Каждый, блин, день! Это ненормально! Это отвратно!

Поппи под столом заплакала.

– Она вообще не представляет, что такое мужской взгляд, Маргарита. – В голосе матери слышался непривычный гнев. – Да и ты, по-моему.

А потом Поппи увидела Маргариту. Ее светлые глаза стали больше и страшнее теперь, когда у нее не осталось волос.

– Поппет! Выходи и скажи им, против чего мы протестуем! – Но Поппи не хотела. Сестра напоминала ей фильм ужасов. – Поппет, вылезай немедленно!

Поппи выползла, подтягиваясь руками по полу, будто собака с глистами. Она наклонила голову так, чтобы видеть чайник – эта картина ее утешала, – и потерла щетину на голове.

– Мы протестуем против объективизации девочек как сексуальных объектов для удовольствия гетеросексуальных мужчин, – продекламировала она. Эту фразу сестра заставляла ее повторять весь день, пока Поппи не выучила ее наизусть.

Мать выдвинула кухонный стул и плюхнулась на него.

– Маргарита, ей всего девять.

– Именно! – закричала Маргарита. – Хотела бы я, чтобы она об этом не знала, но она, черт возьми, знает!

– Вон отсюда! – завопил отец. – Видеть тебя не могу! Прочь с глаз моих! Прочь из моего дома, эгоистка!

И вот теперь, лежа на полу в Дэлстоне – голова на подушке, рот накрыт шарфом сестры, волосы давно отросли, – Поппи увидела момент из того дня, который до сих пор никогда не вспоминала. Маргарита как раз брила ей голову, водила по ней бритвой – они были у нее в спальне, Поппи сидела на стуле перед зеркалом.

– Не дергайся! – командовала Маргарита. – Не дергайся!

Но Поппи дрожала и хныкала. Маргарита отключила бритву и резко схватила ее за плечи, так что Поппи стало больно.

– Когда-нибудь ты поймешь, Поппи. – В ее голосе слышалось возбуждение, лицо пылало. – Я делаю это ради тебя.

Поппи открыла глаза. Приложила руку к уху, потом села. Она немного задыхалась. Все остальные до сих пор лежали, кроме человека в жилете и Торн.

– Маргарита? – выдохнула Поппи. Ее трясло от гнева сестры. Она поднялась на колени, потом встала на ноги. – Маргарита? – громко позвала она.

Торн протянула к Поппи раскрытые ладони.

– Просто отдайся моменту, – сказала она. – Позволь ей прийти…

Поппи кричала. Или Маргарита. Кто-то из них. Или обе. Одна из них бросила подушку в накрытый саронгом телевизор. Одна из них разнесла портал, разметала кристаллы по комнате. А потом Поппи выбежала в коридор, натягивая туфли. Она промчалась по выцветшему ковру общей лестницы, по буклетам пиццерий и декораторов, а Джетта за ней, восклицая:

– Попс, в чем дело? Куда ты? Вернись!

Поппи бежала через Даунс по дорогам, между машин. Если бы можно было добежать до Девона, до их детства, она бы побежала. Чтобы спасти себя. Спасти сестру. Чтобы все исправить. Понять. Вместо этого она побежала в Айлингтон, в квартиру сестры. Взбежала по лестнице в спальню, где забралась под одеяло, и все это время слова Маргариты пульсировали у нее в голове мучительным ритмом: Я делаю это ради тебя. Я делаю это ради тебя. Когда-нибудь ты поймешь. Я делаю это ради тебя.