Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Но работа ждала. Слишком много времени он на неё потратил. Уходя, он был уверен, что мысли о ней не оставят его. Так и вышло. Её образ. Испуганный, хрупкий, пахнущий лесом и чем-то своим — стоял перед глазами весь день, мешая концентрации.

И когда он поздно ночью вернулся домой, то замер на пороге. Дом пах. Не просто его запахом пустоты. Он пах чем-то изумительно домашним. Томлёным мясом, картошкой, специями. Так пахло в детстве, когда мать готовила. В том доме на пепелище которого он построил этот. Он даже не думал, что ещё раз почувствует этот запах здесь.

Обвёл взглядом комнату и нашёл её. Она лежала на его большом диване, укутавшись в плед, перед телевизором, где тихо мелькал какой-то старый чёрно-белый мультфильм. Она спала. Щёка прижата к подушке, пухлые губы, влажные и чуть приоткрыте, одна рука под щекой.

Какие они на вкус?..

Тишина в доме была иной. Не пустой, а наполненной. Тихой, тёплой, живой.

Он тихо подошёл, выключил телевизор. Потом, без лишних раздумий, наклонился и подхватил её на руки. Она даже не проснулась, только простонала во сне и инстинктивно прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его шею. Её дыхание было тёплым и ровным.

Уложив её в свою постель он постоял над ней минуту, глядя, как свет луны, пробивающийся сквозь окно, выхватывает из темноты контур её щеки, ресницы. Его зверь внутри успокоился, наблюдение сменилось странным, глубоким удовлетворением.

Он был доволен, что девочка в его постели. Но какого черта его мохнатый так прикипел к девочке?Херня какая-то.

Он просто давно не трахался. Нужно выпустить пар. Взгляд метнулся к девочке и он откинул от себя мысль. Она его не выдержит.

Я проснулась от того, что было слишком тепло. И от того, что сознание, возвращаясь, тут же наткнулось на чужое присутствие. Вторая половина кровати была ещё тёплой, подушка сохранила вмятину от головы. Я прекрасно помнила, как засыпала на диване внизу. Значит, он перенёс меня сюда. И спал здесь же.

От осознания, что я провела ночь в одной постели с незнакомым мужчиной. Огромным, опасным, загадочным Тимофеем Борзовым, меня будто током ударило. По коже побежали мурашки стыда и чего-то острого, тревожного. Он трогал меня? Прижимал? Лучше бы оставил на диване. По крайней мере, там было бы меньше этой дурацкой, физической близости, которая сейчас казалась нарушением личного пространства.

Я резко встала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мне срочно нужно было отмыть с себя остатки вчерашнего дня, лихорадки и этого… этого ощущения. Душ. Вспомнила, что вчера, осматривая дом, обнаружила совмещённый санузел на втором этаже.

Под горячими струями стояла долго, почти до красноты кожи, пытаясь смыть не грязь, а чувство уязвимости. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем. Моя футболка и стринги валялись на полу в углу. Надевать это обратно было выше моих сил.

Я обернулась в полотенце и, крадучись, прошла в спальню, а оттуда в просторную гардеробную, которую заметила раньше. Внутри царил строгий порядок. Вещей было немного. Несколько одинаковых тёмных свитеров, джинсы, футболки, стопка простого белья. Ничего женского, конечно. На вешалке висел длинный, тёмно-серый халат из мягкой махровой ткани. Он пах им. Лесным, снежным, животным запахом, но приглушённым стиральным порошком.

Я накинула его. Халат был огромен, свисал с меня, как с вешалки, рукава приходилось заворачивать. Но ткань была невероятно мягкой и тёплой. Вещи в которых была, я постирала в раковине. Стыдливость заставила меня развесить их на сушилке в дальнем углу, прикрыв мокрую паутинку стрингов его же футболкой. Пусть не видит.

Спускаясь вниз, чувствовала себя чуть более защищённой, укутанной. Хотя халат и болтался на мне нелепо.

Он сидел за большим дубовым столом и пил чай из огромной кружки. На столе, рядом с ним, стояли вчерашние глиняные горшочки — чистые, вымытые. Он кивнул на них, когда я появилась.

— Доброе утро. Не ожидал, что ты умеешь готовить.

Голос был спокойным, без намёка на вчерашнюю насмешку или агрессию. Это сбивало с толку.

Я пожала плечами, подходя к столу, но не садясь.

— Почему?

Он отпил чай, его чёрные глаза изучали меня через пар.

— Ты не похожа на девушку, которая заморачивается с готовкой.

Нахмурилась. Это уже второе его поверхностное суждение обо мне.

— На кого же я похожа?

Он отставил кружку, откинулся на спинку стула, вальяжно развалившись. Движение было медленным, исполненным какой-то животной грации.

— Ты похожа на мажорку. На любимую папочкину-мамочкину дочку, которая в жизни палец о палец не ударила.

Меня аж перекосило от этих слов. От несправедливости и наглости.

— С чего ты вообще делаешь такие выводы? Ты же обо мне ничего не знаешь!

— Смотрю на то, какая ты хилая, — он лениво провёл взглядом от моих рук, торчащих из громадных рукавов, до босых ног. — И на твои руки. Ну, и то, в каком виде ты на тачке рассекала, не умея нормально водить… — В его голосе зазвучала издевка.

— А то, какая у меня машина, тебя не смутило?

Я уперла руки в бока, сверля этого нахала взглядом, внутри всё закипало. Он не знал ровным счётом ничего! Но так легко делал выводы о моей жизни.

— Нет. Держу пари, ты свою красотку-машину разбила, а папочка отказался покупать новую, отдав старое ведро, на котором ты, естественно, не справилась с управлением.

Его слова ударили точно в больное место. Не в правду, а в ту самую рану непонимания и одиночества, которая всегда была между мной и отцом. Меня передёрнуло от ярости.

— Вы ничего не знаете! — вырвалось у меня, голос задрожал. — Ничего! И делаете выводы просто потому, что вам так удобно думать!

Я надулась, отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Стыд, злость и обида комом встали в горле. Через силу, стараясь говорить ровно, произнесла:

— Вы не могли бы дать мне вещи? Те, что были на мне я постирала…

Он оглядел меня с ног до головы, и в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое.

— У меня здесь больше нет вещей. Так что придётся тебе походить в халате, пока футболка и то, что там на тебе было, не высохнут.

Стиснула