Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

А утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, осветив комнату золотистым, мягким светом, и запах свежего хлеба поднялся с кухни, я спустилась вниз. За завтраком, за деревянным столом, где пахло мятой и мёдом, я посмотрела на Лидию, на её зелёное бархатное платье, на её руки, держащие кружку с чаем, и сказала:

— Не буду торопиться с женихами. Пусть император ждёт. Я — тоже.

Лидия удивлённо подняла бровь, и я видела, как в её глазах мелькнуло любопытство, но она ничего не спросила — только чуть улыбнулась, и в этой улыбке было понимание, которое не требует слов. Она кивнула и отпила глоток чая.

Замок потихоньку просыпался. Где-то наверху слышались шаги Миры, открывающей ставни, на кухне звякнула посуда, и я услышала, как Эста что-то негромко говорит Нэлле, и как та отвечает ей тихим, но бодрым голосом. За окном завтракал новый день — морозный, ясный, с лёгким инеем на траве и бледным солнцем, которое поднималось над крышами, и мне казалось, что воздух стал чуть легче, прозрачнее, будто сам замок выдохнул вместе со мной.

Вся следующая неделя превратилась в бесконечную череду портальных вспышек у ворот, звонких шагов на крыльце и приторно-сладких улыбок, которые не касались глаз. Я перестала удивляться тому, как магия замка содрогалась каждый раз, когда очередной незнакомец появлялся из мерцающего овала, и как купол над воротами то вспыхивал серебром, то успокаивался, пропуская гостя. Женихи ехали один за другим — словно кто-то в столице объявил конкурс на лучшую партию, а моё имя и замок оказались в центре внимания. Лидия записывала их имена в отдельную тетрадь — тонкую, с кожаной обложкой, которую она держала на кухонном столе, — но я перестала их запоминать после третьего. Все они сливались в одну надменную или притворно-любезную массу, и я чувствовала, как от каждого нового визита во мне накапливается усталость, оседающая в плечах и в груди, как тяжёлый осадок.

Первый день: старый граф.

Он пришёл порталом рано утром, когда я ещё пила чай. Я сидела в малой гостиной, чувствуя, как пар от кружки согревает мои ладони, и смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь занавески, ложась на пол длинными золотыми полосами. Тишина была такой глубокой, что я слышала, как потрескивают угли в камине, и как где-то в коридоре скрипнула половица под чьей-то осторожной ногой. Магия замка дала лёгкий толчок в груди — тот самый, который я уже научилась распознавать, — и я почувствовала, как воздух за окнами сгущается, складываясь в знакомый овал портала. Я вздохнула, отставила кружку и поднялась, чувствуя, как мои пальцы чуть напрягаются, когда я поправляю ворот платья. Без предупреждения, как и все. Ворота я открыла, потому что замок не почувствовал угрозы, — просто старческая жадность, без злобы, без скрытых намерений, только холодный расчёт.

Граф де Рош был сухим, сгорбленным стариком, чья кожа висела на скулах мешковатыми складками, а жёлтые глаза смотрели из-под нависших век с той цепкой, неприятной внимательностью, которая ощущалась как прикосновение холодного металла. Он опирался на трость из тёмного дерева с набалдашником в виде волчьей головы, и я слышала, как её кончик постукивает по каменным плитам двора, когда он приближался к крыльцу — размеренно, с достоинством, которое казалось неуместным в его согбенной фигуре. Он нёс с собой запах старого ладана, нафталина и чего-то кисловатого, что я не могла определить, но что оседало в воздухе, смешиваясь с утренней свежестью, и я невольно сделала шаг назад, когда он переступил порог холла. Его руки, покрытые коричневыми пятнами и выступающими венами, дрожали, когда он опирался на трость. Он прошёл в холл, и его взгляд скользил по гобеленам, по камину, по лестнице с той холодной, оценивающей неторопливостью, с которой люди разглядывают товар на рынке.

— Замок большой, — сказал он, ковыляя по коридору, и его голос был скрипучим, как несмазанные петли, с хрипотцой, которая появляется от долгих лет и привычки говорить повелительно. — Земли, конечно, запущены, но это поправимо. Я слышал, у вас есть деньги. И много.

Он остановился у стены, провёл пальцем по выцветшему гобелену, и я заметила, как на его лице мелькнуло выражение, похожее на удовлетворение — будто он уже прикидывал, сколько можно выручить за эту ткань, если продать её в столице. Я стояла у камина, чувствуя, как тепло от догорающих углей касается моей спины, и смотрела на него, ощущая, как в груди поднимается холодная, спокойная волна, которая не была ни гневом, ни страхом, — только отчётливое понимание, что этот человек не имеет отношения к моей жизни. Я не предложила ему сесть, и он не попросил, и мы стояли друг напротив друга, разделённые пространством холла, которое казалось шире, чем было на самом деле.

— У меня есть, — ответила я, и мой голос прозвучал ровно, без тепла, но и без враждебности, как вода, которая не замерзает и не кипит. — Но я не ищу того, кто будет считать мои сундуки.

Он усмехнулся, и в этой усмешке я увидела, как обнажились его жёлтые зубы — неровные, с тёмными промежутками, — и как его губы, тонкие и бледные, растянулись в улыбке, которая была похожа на оскал старого пса. Он сделал шаг ближе, и я услышала, как его трость стукнула о камень, и как его дыхание стало чуть более частым, будто он готовился сказать что-то, что, по его мнению, должно было меня убедить.

— Милая, в твоём возрасте не выбирают, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, с той притворной отеческой ноткой, которая была ещё более отталкивающей, чем его обычный скрип. — Ты должна быть рада, что я вообще обратил на тебя внимание. Через десять лет я умру, и ты получишь мои земли — это выгодная сделка.

Он произнёс это с