Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

— Мэри, не спеши, — сказал он вдруг тише, и его голос стал серьёзнее, мягко, но настойчиво. — С поиском женихов. Я знаю про императора. Я знаю про срок. Но ты не спеши. Сердце само подскажет, когда придёт время.

— Папа, я не могу ждать, — ответила я, чувствуя, как внутри меня поднимается лёгкое, но настойчивое беспокойство, которое я носила в себе все эти недели. — Император сказал — полгода. Если я не выйду замуж, он сам назначит мужа.

— Император — старый солдат, — усмехнулся отец, и в этой усмешке послышалось что-то знакомое, давнее — то, с чем он всегда говорил о людях, которые любили командовать. — Он говорит громко, но он не злой. Он боится за империю, а не за тебя. Не бойся его, дочка. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — моя дочь.

Он посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, и в его глазах я увидела ту же уверенность, которая всегда была в нём, когда он давал мне советы, которые потом оказывались правильными. Его пальцы чуть сжали мою ладонь, и я ощутила, как это простое прикосновение передаёт мне ту силу, которую он носил в себе, и которая теперь, казалось, перетекала в меня, наполняя мои плечи, мою грудь, мои руки, давая им твёрдость. Я хотела спросить про маму, про то, когда мы увидимся, про то, почему они ушли, но слова застревали в горле, становясь тяжёлыми и неподвижными. Я просто сидела, слушала его голос, смотрела на его лицо, на его руки, на то, как свет падает на его плечи, и боялась, что сейчас всё исчезнет, что этот миг, этот разговор, это тепло растворятся, как дым, и я останусь одна в пустоте.

— Мы гордимся тобой, — сказал он, и в его голосе я услышала ту тёплую, слегка приглушённую гордость, с которой он всегда говорил о моих достижениях, будь то пятерка по математике или первая самостоятельно испечённая булочка. — Замок. Слуги. Защита. Ты сделала то, что я не успел. Ты — настоящая наследница.

Он произнёс это так спокойно, так просто, будто это была очевидная правда, и я почувствовала, как его слова касаются чего-то глубокого во мне, что я сама не решалась трогать. Я смотрела на него, и в его глазах я видела отражение того, кем я стала, и это отражение казалось мне более настоящим, чем всё, что я видела в зеркалах замка.

— Я скучаю, — выдавила я, и голос мой стал тонким, почти детским, и я почувствовала, как слёзы, наконец, проливаются, тёплые и влажные, стекая по щекам, и я не вытирала их, потому что они были частью этого мгновения.

— Я знаю, — ответил он, и его голос стал мягче, почти шёпотом, как тогда, когда он укладывал меня спать. — Но мы увидимся. А пока… живи. Работай. Не торопись. Всё придёт, когда надо. И не бойся просить помощи у тех, кто рядом. Ты не одна.

Он наклонился, и я почувствовала, как его губы касаются моего лба — так же, как в детстве перед сном, когда я боялась темноты, и он целовал меня, и я знала, что всё будет хорошо. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его запах, его тепло, его жизнь, и это ощущение было таким реальным, таким плотным, что я почти забыла, что это сон. Его рука лежала на моей, и я слышала, как он дышит, и как тикают часы, и как за окном шелестит тополь, и я хотела запомнить каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук.

— Спи, дочка, — сказал он. — А завтра будет новый день.

Мир начал таять. Стены гостиной становились прозрачными, как акварель, которую размывает водой, и я видела сквозь них тени других комнат, других пространств. Ходики остановились, и их тиканье затихло, как замерзающая река, и голос отца отдалялся, как эхо, становясь тоньше и тише, но не исчезая до конца.

— Я люблю тебя, Мэри.

— И я тебя, папа, — прошептала я, чувствуя, как мои пальцы всё ещё сжимают его руку, и как она постепенно становится невесомой, ускользающей, как утренний туман.

Я проснулась.

В спальне было темно. Густая, плотная темнота, в которой я сначала не могла различить очертаний предметов, и только постепенно, привыкая, я увидела, как лунный свет просачивается сквозь щели ставен, ложась на пол бледными, холодными полосами. За окном стояла морозная ночь — я чувствовала, как холод проникает сквозь стёкла, и как ветер, неслышный, но ощутимый, касается стен замка. Купол над замком мерцал привычным, ровным светом — серебристым, спокойным, как дыхание спящего стража. Рядом, на стуле, лежала книга гаданий, и я видела её тёмный силуэт, её медные уголки, которые тускло поблёскивали в лунном свете.

Я всё ещё чувствовала поцелуй на лбу — лёгкий, тёплый отпечаток, который не исчезал, а оставался на коже, как невидимая метка. И тепло отцовской руки на своей — я почти ощущала его пальцы, их сухость и шершавость, их спокойное, уверенное прикосновение. Я села в кровати, чувствуя, как одеяло соскальзывает с плеч, и подтянула колени к подбородку, обхватив их руками. Простыня подо мной была прохладной, и я ощущала её ткань через ночную рубашку, но это не имело значения. Я долго сидела так, глядя в темноту, на бледные полосы света, падающие на пол, на мерцание купола за окном. Слёзы текли по моим щекам — тёплые, тихие, и я не вытирала их, позволяя им стекать на подбородок, на руки, на одеяло. Впервые за много месяцев я не чувствовала себя одинокой. Он был здесь, он говорил со мной, он коснулся меня, и его слова остались во мне, как свет, который не гаснет, даже когда закрываешь глаза.

Отец сказал, что скоро мы увидимся. Я не знала, что это значит — здесь, на Земле, или в другом мире, — но я верила ему. Он никогда не врал. Ни разу. Это знание было твёрже камня, теплее огня, и я держалась за него, как за якорь в тёмной воде. Я легла, укрылась одеялом до самого подбородка, и долго смотрела на окно, на его тёмный