Имя на ее губах - Любвизар
Она не знала, что этот разговор станет последней спокойной минутой. Что еще немного — и всё полетит в пропасть, а этот серый мир треснет по швам.
Ночной шаггнул к ней, сцапал за руку. Ладонь сухая, горячая.
— Пойдём, — выдохнул он. — Если не боишься.
— Пошли, — ответила Элия.
Куда идти — побоку. Чё там в конце — тем более. Она просто перла вперед, потому что стоять на месте было тошно.
Лунный подошёл ближе. Втроем они стояли на краю поляны, уставившись в сгущающуюся тьму, а магия внутри них закручивалась тугим, тяжелым узлом.
Глава 7
Пёрли на север. Элия не допытывалась, с какого перепугу Светлый знает дорогу, но тот шёл первым — ровный, бесшумный, а серебряный плащ сухой тряпкой мёл грунтовку, оставляя мутный светящийся след, который тух через пару секунд. Ночной плелся замыкающим, и его тяжелая дыхалка с каждым шагом становилась ровнее, пока они загребали всё глубже в сушь, начавшуюся аккурат за Перекрёстком.
Лес вырос дурной, корявый. Деревья перекосило, они сцеплялись сучьями так плотно, что небушко над головой почти схлопнулось. Только редкие серо-грязные лучи пробивали эту крону, падая в сушняк мутными плешинами. Воздух стоял стоячий, пропитанный прелой хвоей и мертвечиной. Элия чувствовала, как эта дрянь забивает бронхи, выжимая последние соки.
— Туда жмём? — прохрипела она, спотыкаясь о корень.
— Чую её, — отрезал Лунный, даже не повернув башки. — Тут она. Близко.
— Как ты её чуешь через тысячу-то лет?
— Она — моё мясо. Как и этот, — он мотнул подбородком в сторону Ночного. — Мы в одну петлю завязаны. Чем ближе к дыре — тем сильнее тянет.
Элия встала как вкопанная, прижавшись плечом к шершавой коре. Ноги гудели, а усталость засела так глубоко под рёбрами, будто из нее всю кровь по капле выцедили.
— Присядь, — буркнул подошедший Ночной. — А то брякнешься — тащить тебя по этим буеракам никто не нанимался.
— Попру дальше, — огрызнулась она.
— Да сиди уже, — отрезал Лунный, замирая у выворотня. — Огляжусь на предмет воды.
Он растворился в сушняке, а Элия сползла по стволу в грязь. Ночной уселся поодаль, гоняя зубами сухую хвоинку.
— Ссышь того, что там откопаем? — выцедил он.
— Боюсь, что ни хрена не откопаем. Если пещера схлопнулась, а камень в труху развалился — чё делать будете?
— Чё-чё. Дальше будем друг другу кишки выпускать. По старой памяти.
— И нормалёк тебе?
Ночной поднял на неё мутные бельма. Оскала не было — одна тупая, въевшаяся в харю усталость.
— Не нормалёк, — выплюнул он. — Да только назад отматывать я не обучен. Зато пока ты рядом крутишься — внутри будто не так смердит. Будто мужиком себя снова чуешь, а не собакой бешеной.
Элия отвернулась. От его слов становилось муторно и дико.
— Я обычная девка из лазарета, — буркнула она.
— Угу. Только остальные от нас под себя ходят, а ты в морду лезешь.
Вернулся Лунный. Бросил ей под ноги пару мелких, почти чёрных дичек, ободранных с дичка.
— Жри. Заразы нет, сытость дает.
Элия сцапала плод, впилась зубами. Сок брызнул кислым, вяжущим, но в голове немного прояснилось. Кое-как поднялась.
— Погнали, пока не стемнело.
Пошли дальше. Лес сжимался, сучья драли одежду, словно пытались не пустить назад. Сколько чесали — бог весть, но когда серость над головой окончательно выцвела в сажу, Лунный вскинул руку:
— Приплыли.
Элия вынырнула из кустов. Впереди выпирал скальный лоб, ободранный и заросший лишайником, а у самого подножия разинула пасть чёрная дыра. Узкая, харя только боком пролезет.
— Она? — выдохнула Элия.
— Она, — хрипнул Ночной, втягивая носом воздух. — Вонью той самой несёт.
Первым в щель втиснулся Ночной, за ним Элия. Внутри разило застоялым озоном и гнилью. Через пару шагов глаза привыкли: стены пещеры были испещрены кривыми знаками, которые еле заметно тлели гнилостным зелёным светом.
— Чё за каракули? — Элия повела пальцем по камню.
— Имена наши, — выцедил Лунный из тьмы. — Пацанами выцарапали, когда впервые сюда впёрлись. Дурное дело.
Знаки под пальцами оказались тёплыми, как живая кожа.
— Где камень ваш? — спросила она.
Лунный мотнул головой вглубь шкуродёрни. Там, на каменном тумбе, тлел прозрачный булыжник. Свет дергался, затухал — ровно как пульс у покойника в лазарете, когда жизнь уходит.
— Сдох почти, — прохрипел Ночной.
— Или ждёт, — отрезала Элия.
Она подошла вплотную. От камня перло сухим жаром. Элия, не думая, ляпнула ладонь прямо на гладкую боковину.
И пещеру разорвало.
Свет хлестнул по глазам, в уши ударил дикий гул. Голоса — чужой, древний говор, но в башке каждое слово отпечатывалось намертво. И картинка: два оборванца у камня, вцепившиеся в булыжник мозолистыми клешнями.
«Мы вместе останемся!»
«Не расцепимся!»
«Никому не отдадим!»
Свет тухнул медленно, со скрипом. Элия отдёрнула отпаренную ладонь, повернулась к мужикам. Глаза дикие, режет от вспышки.
— Вы же не из-за силы его цапали... — выдохнула она, глотая пыльный воздух. — Вы же друг друга спасали, дурачья куски! Вы въехали, что магия тушу разорвёт, если один сожрёт все, и поделили её пополам, чтобы выжить оба смогли!
Лунный застыл. Лицо белое, выцветшее, а в бельмах прорезалось то, чего Элия у него отродясь не видела — дикий, животный шок.
— Ты... помнишь? — прошептал он, скосив глаз на Ночного. — Ты помнил?
— Помнил, — прохрипел Ночной, вытирая нос кулаком. — Всё время помнил. Думал, ты забыл, ну и молчал, чтобы не расковыривать.
Элия стояла между ними, чувствуя, как тёплый камень греет спину, а чужое прошлое оседат на зубах сухим песком.
— Вы не враги, — чеканила она, переводя взгляд с одного на другого. — Вы братишки, которые натворили делов по глупости и тысячу лет друг другу хари били за то, что выжить хотели.
Ночной сделал шаг. Вытянул тяжелую, грязную ладонь. Лунный помедлил секунду — и вцепился в неё своей ледяной клешней.
— Не враги, — выцедил Ночной, и оскал его впервые не разил гнилью. — Слышишь, Светлый? Не враги.
Элия смотрела, как свет и тьма мешаются в их сцепленных пальцах, закручиваясь в ровную, тихую петлю. Чужая сила наконец перестала рвать пещеру на куски.
— Ну вот и ладдушки, — тихо сказала она. — Теперь сами разгребайте.
Ноги подкосились. Свет в глазах поплыл, заменяясь густой, свинцовой тьмой. Элия валилась на мокрый камень, чувствуя, как из башки быстро, как вода сквозь пальцы, утекает последнее — имя сестры, тусклый свет лазарета, запах йода...