Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

— Я о воде.

Первую ошибку с очередностью они сделали через четверть часа. Генриетта закончила с рубашками, Раймунд вынул простыню, и оба одновременно понесли вещи к одному месту для полоскания. Там уже лежало чужое белье, которое работница собиралась отжимать. Пришлось отступить, прижимая мокрое к себе.

— Мы думали, свободно, — сказала Генриетта.

— Стол свободен, место занято, — объяснила работница. — Сюда пока складывайте. И не несите по одной вещи, зря намочите весь проход.

Раймунд взглянул вниз: за ним тянулась дорожка капель. Он принес тряпку и вытер. Генриетта удерживала край простыни над корытом, чтобы тот не упал на пол. Когда он вернулся, она протянула ткань с таким величием, будто передавала важный документ.

— Ваше владение.

— Принимаю с благодарностью.

Простыня была тяжелой. Тяжелее, чем у них во дворе второго числа, потому что теперь ее только что вынули из воды. Раймунд поднял край, Генриетта взяла другой, и они вместе развернули ткань. Между ними натянулся белый прямоугольник, закрыв все вокруг. Он видел только ее лицо над верхним краем и крепкие пальцы на мокром полотне.

— Ты там? — спросила она.

— Нет. Это простыня разговаривает.

— Тогда передай мужу, пусть тянет немного левее.

Он потянул. Генриетта шагнула следом, поскользнулась не на полу, а в слишком свободной туфле, и уперлась ладонью ему в грудь. Раймунд сразу придержал ее за талию. Она стояла близко, пахла теплой тканью и своим обычным мылом. Он почувствовал под ладонью движение ее дыхания.

— Туфля, — объяснила она.

— Я заметил.

— Уже все.

Он не убрал руку. Генриетта подняла глаза. За белой стеной простыни их будто отделили от общего помещения, и Раймунд наклонился к ней. Поцелуй получился короткий, потому что мокрый край пополз вниз.

— Держите середину, — донеслось сбоку.

Работница говорила совершенно деловым тоном. Генриетта резко отвернулась, но Раймунд успел увидеть, как она закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Середину чего? — тихо спросил он.

— Не начинай. Я сейчас все уроню.

Он перехватил простыню. Они перенесли ее на нужный стол, сложили, подали край к валикам. Работница остановила Раймунда, когда он попытался подтолкнуть слишком толстую складку.

— Разверните. Не надо сильнее, надо ровнее.

Он выпрямил ткань, и она пошла легко. С другой стороны появилась тяжелая влажная полоса, уже не льющая воду на пол. Генриетта принимала ее обеими руками и складывала в чистую корзину.

— Вот, — сказала работница. — Теперь так и дальше.

Раймунд кивнул и взял следующую вещь, старательно расправив ее на столе.

К половине третьего первая корзина наполнилась чистым бельем, а вторая все еще казалась полной грязного. Раймунд посмотрел на часы и машинально представил лодку: они уже отошли бы от причала, город был бы виден с воды, Генриетта сидела бы у борта.

Она тоже подняла голову к часам.

— Уже плывут, — сказала негромко.

— Да.

— Наверное, там ветер.

— Наверное.

Она вытерла руки о фартук, который взяла здесь напрокат, и вдруг сердито расправила его край.

— Я не хочу весь день считать, что мы могли бы делать.

Раймунд отложил лопатку.

— Я тоже. Но пока считаю.

Генриетта посмотрела на него и перестала теребить фартук.

Они вышли на несколько минут к открытой боковой двери. Раймунд купил у соседнего разносчика две лепешки, Генриетта села на низкую скамью и вытянула ноги. На площадь падал яркий свет. Из-за дальних домов был виден узкий синий кусок малого озера.

— Не смотри туда, — попросила она.

— Я смотрю на лепешку.

— Я себе.

Он сел рядом. Они ели молча, соприкасаясь плечами. У Генриетты на предплечье осталась тонкая белая полоса от пены. Раймунд стер ее большим пальцем. Она положила голову ему на плечо.

— Вечером дома ничего не будем делать, — сказала она.

— Развесим и все.

— И все.

Она повернула лицо, коснулась губами его подбородка. Раймунд поймал ее руку. Несколько мгновений было очень хорошо, и он решил, что день еще можно повернуть в нужную сторону. Сделать оставшееся, прийти домой, закрыть дверь. У них уже имелись сухая постель и еда, которую не нужно готовить с начала.

Вернувшись, он принялся за работу быстрее. И почти сразу перепутал корзины: потянулся положить чистое полотенце поверх еще не выстиранной рубашки. Генриетта перехватила его руку.

— Эта другая.

— Я вижу.

— Ты только что не видел.

Он выдохнул, поставил корзины дальше друг от друга.

— Теперь увижу.

Она кивнула, не продолжая. Раймунд был ей за это признателен: ошибка была маленькая, но усталость делала ее неприятной.

Последняя простыня никак не хотела становиться последней. Под ней обнаружилось полотенце, в полотенце наволочка. Генриетта вытащила белую, ту самую из дорожного свертка, и сказала, что в следующий раз будет считать вещи до начала. Раймунд предложил заглянуть в пустую корзину. Они заглянули вместе, будто могли испугать скрывающуюся там рубашку.

Корзина была пуста.

— Не верю, — сказала Генриетта.

Он перевернул ее. Из щели выпала прищепка.

— Вот теперь верю.

Они закончили чуть позже четырех. Работница проверила, не осталось ли их вещей на общем столе, забрала фартук и показала, как плотнее уложить отжатое, чтобы нести было удобнее. Раймунд попытался поднять полную корзину за одну ручку, передумал и взял за две.

На улице ветер показался холодным после прачечной. Генриетта набросила на плечи накидку. Он хотел предложить ей свою руку и посмотрел на корзину. Рука была занята, другая тоже. Она заметила, усмехнулась и зацепила пальцами край его рукава.

Так они прошли несколько шагов, пока не стало неудобно.

У каменной ограды пришлось остановиться. Раймунд поставил корзину, Генриетта опустила узел. Они постояли, сменили хват и пошли дальше.

Во дворе обнаружилось, что их новая веревка не вмещает всего. Точнее, вмещает, если повесить плотнее, но Гортензия уже предупреждала, чем это кончится. Раймунд натянул второй отрезок между стойкой и крюком у задней двери. Генриетта держала моток, подавала прищепки и каждые несколько минут убирала со лба волосы.

— Дай я, — предложил он, когда она в очередной раз пыталась поправить гребень мокрыми пальцами.

Она повернулась спиной. Раймунд вынул гребень, собрал волосы как умел и закрепил снова. Получилось криво. Генриетта потрогала, посмотрела на него через плечо.

— Мне идет?

— Очень. С одной стороны особенно.

Она толкнула его бедром и отобрала гребень. Пока поправляла, он развесил рубашки.

Простыни пришлось поднять в большую комнату: на улице начинало тянуть сыростью, а двор уже был занят. Они поставили сушильные стойки подальше от лампы, развели ткань по отдельным перекладинам, оставили окно приоткрытым. Комната стала белой и тесной. Раймунд прошел к кровати боком, зацепил плечом край наволочки, остановился.

— Мы можем на время убрать отсюда часть вещей, — сказал он.

Генриетта стояла по другую сторону простыни.

— Куда?

— В маленькую. Хотя там тоже коробки.

— Завтра