Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
— В кабинет, — рассеянно ответила я.
— С вареньицем? Абрикосовым?
Я покивала и поднялась к себе в спальню, чтобы взять шаль. Заодно и письмо распечатала. Внутри был, на первый взгляд, пустой лист. А на второй — особенный — это оказалась записка от Белозерского.
«Вот и полезли змеи из гнезда. У меня появились соображения, которые стоит обсудить не откладывая. Надеюсь, вы изыщете возможность незаметно покинуть дом. Экипаж будет ждать в десять вечера на прежнем месте».
Однако.
Стало быть, князь отлучался по делам, касающимся его миссии. Было весьма любопытно, что он обнаружил. Я бросила взгляд на часы. Если я потороплюсь, то успею дописать заявление до встречи. Являться на нее с невыполненным простейшим заданием не хотелось.
И да, я собиралась пойти.
Накинув шаль, я поспешила вниз и, возвращаясь, услышала разговор из людской:
— Ах ты черт кривой! Ты зачем наследил сапожищами своими! Сказано тебе: только без сапог через парадный вход! Бестолочь! Мне опять мыть! — горничная гневно отчитывала Сеньку. Оно и понятно, пока Акулина где-то шляется, вся домашняя работа ложится на ее плечи. Лишний раз полы помыть — это натаскать несколько ведер воды.
Что-то еще засвербело в мозгу, но я не поняла, что за тревожный звоночек меня беспокоит, и отмахнулась.
Зато на пороге кабинета столкнулась с Акулиной и от неожиданности чуть не завизжала. Я и не слышала, как она вернулась. Шарахнулась от нее:
— Ты чего здесь? — вышло грубо, но в последнюю неделю я избегала Акулины, и где-то в глубине души меня устраивало, что мы почти не пересекаемся. В доме достаточно хлопот, чтобы только одна горничная мне прислуживала, а вторая занималась хозяйственными заботами.
Сама Акулина тоже на меня как будто точила зуб, от ее благодушия ничего не осталось. Ну конечно, скоро барин приедет, а я на днях покину этот дом. Чего мне угождать?
Она мотнула головой в сторону кабинета.
— Чаю принесла, — тоже не особо церемонясь ответила Акулина.
Дуне, видимо, надоело одной метаться по дому, вот она и отправила свою товарку.
А Акулина и впрямь выглядела плохо. Даже как будто постарела.
Движения дерганные, глаза прячет, и сама белая.
Аж губы дрожат.
Я не успела спросить, где она шляется целыми днями, вместо того чтобы работать, Акулина буркнула:
— Дуня сказала, Петр Генрихович прибыли. Дел невпроворот. Некогда мне тут, — и обойдя меня по дуге, ушла в людскую.
Совсем распоясалась. Только я ведь ей не хозяйка, и она этим пользуется.
И я хороша. Надо бы высказать, но мне тошно при одном взгляде на Акулину. Ей бы вот усы еще и перегар, и вылитый сынок. Как я себя ни уговариваю, что сама горничная мне ничего плохого не сделала, а убедить не получается.
Я подошла к письменному столу. На краю его и в самом деле стоял поднос с заварочником, пустой чайной парой и креманкой с вареньем янтарного цвета. Только теперь чаевничать мне расхотелось. Сразу вспомнилась обертка от порошка, найденная в ночь смерти Ариадны Пантелеевны. Дворне меня, конечно, травить незачем. Уже завтра я начну собирать вещи, только поутру надо все-таки сходить в церковь поговорить с отцом Павлом, нет ли у него на примете порядочной особы, сдающей комнату.
Благоухающий чабрецом чайничек я отставила в сторонку. Обойдусь.
Села на место, взяла перо и застыла.
Что-то было не так.
Я повертела заявление и сообразила, что когда я взяла его в руки, оно лежало совсем не так, как я его оставила, а повернутым в сторону.
В кабинет заходила только Акулина.
Я представила, как горничная ставит поднос и взгляд ее цепляется за бумаги. Читала Акулина медленно, вслух, по складам. Однако ж читала. Сын ей иногда писал, и, помнится, именно прежняя Ирина помогала Акулине освоить эту науку.
Писала я старательно и разборчиво, так что имя Никифора буквально сразу бросалось в глаза. Не думаю, что горничная устояла и не сунула свой нос, чтобы узнать, что такого я пишу про ее сына.
Вот и ясно стало, отчего Акулина была в таком смятении.
Зато теперь очевидно, что из ее рук я точно ничего съедобного не возьму.
На этот раз заявление я дописала быстро и оставлять его в кабинете не решилась: зачем ждать утра, если можно сразу передать его Белозерскому?
За полчаса до назначенного времени я снова достала гавриловское пальто и капор с вуалью. Почти на цыпочках прошла мимо кухни, где тихо звякала посуда, и вышла во двор, намереваясь обойти дом и выскользнуть через боковую калитку. Там, конечно, Сенька снег не чистил, зато и попасться на глаза мне там некому.
Я уже почти дошла до угла, как заметила тень, мелькнувшую у флигеля. А затем знакомую фигуру Акулины в тулупе нараспашку. Я вжалась в стену, чтобы горничная меня не заметила, и когда она скрылась в доме, я двинулась боком мимо флигеля, за которым как раз и располагалась калитка.
И не дошла.
Глава 47.1
Я как раз подошла к углу флигеля, за которым расчищенный двор превращался в узкую утоптанную тропинку в снегу, когда из тени метнулось что-то огромное. Даже вскрикнуть не успела, как меня со всей силы толкнули в грудь, вышибив дух. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух, и это позволило нападавшему дернуть меня за руку и впихнуть за порог флигеля.
Прежде чем захлопнулась дверь, оставив меня в кромешной тьме, я смогла в лунном свете выхватить лицо. Это был Никифор, только уже без своих приметных усишек. Сбрил, подлая душа!
В нос ударил запах пыли, мерзлой древесины и старого керосина.
Я замолотила кулаками в запертую дверь.
— Скотина! Выпусти меня!
Но вместо ответа услышала тяжелый звук задвигаемого засова.
Сволочь! Он решил меня здесь оставить! В темноте и холоде! Даже если и хватятся меня, то искать здесь станут в последнюю очередь. А случайно сюда заглянут, когда что-то понадобится!
Я с удвоенной силой заколотила:
— На помощь! Я здесь! Помогите!
— Никто тебя до утра не услышит, тварь досужая, — злорадно прошипели с той стороны. — И бумажку свою никому не отнесешь.
— На помощь! — продолжала кричать я, срывая голос.
Замерзнуть насмерть до утра я, может, и не замерзну, но рисковать не хотелось. К тому же мерзавец явно собрался смыться.
Но все повернулось еще хуже.
— Сынок, ты чего тут? Я ж тебе сказала: бежать надо! — запричитал рядом голос Акулины.