Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
— Вам не кажется, что это безответственно — расходовать свои способности на подобное ребячество? — едва слышно прошипела я, но руку не отобрала, сделав вид, что не заметила этого вопиющего нарушения правил приличия.
За что тут же поплатилась.
Князь строго нахмурился и сжал мои пальцы крепче, напоминая о необходимости молчать. Приструнил.
А сам продолжил свою диверсию, и я ощутила, как тепло проследило пульс на моей шее.
Виртуоз-затейник!
На секунду мне в голову вдруг пришла совершенно неприличная мысль. Всего на миг, но стало жарко. В глазах Белозерского, смотревшего мне в лицо, зажегся опасный блеск, будто он угадал мои мысли.
Правда, рука моя так и осталась в плену. Более того, наглец переплел наши пальцы.
Не покраснею ни за что! Я взрослая, умная женщина! Меня таким не пронять!
Я тут же отвернулась к ширме, и вовремя. Руднев вернулся, и все мое внимание сосредоточилось на происходящем в кабинете.
Глава 45.3
Пристав снова показался в поле моего зрения. В одной руке он держал стакан, а в другой — запотевший графин, при взгляде на который даже мне захотелось попросить воды. Руднев устроился на своем месте, деловито поставил стакан перед собой, снял хрустальную пробку и замер, якобы в глубокой задумчивости.
— Я вот что думаю, Петр Генрихович… — горлышко графина наклонилось над стаканом, а потом возвратилось в исходное положение, — дело-то мутное… С письмами, что у Степаниды Потаповны найдены, разобраться бы надо. Выходит, что Никифор фигурирует уже в двух делах. А вы, значит, говорите, что три-четыре дня как он пропал?
— Я сказал, что не помню, когда. Ты что пристал?
— Да вот почтового того раньше-с убили, а Никифор при вас был. И письма ваши… — перебирал Руднев малопонятно, чтобы страху на Гаврилова нагнать. — Если при вас был, то вы ведь и поручиться можете, что не он это, так? Ежели неотлучно?
— Я ему нянька, что ли? — зарычал Петр Генрихович. — С Никифором и разбирайтесь! Убивал или нет!
Ох как его припекает! Сейчас что ни скажи, всяко замараться можно.
— Так ведь в том-то и дело, Петр Генрихович… — снова наклонил графин над стаканом пристав. Вода лизнула горлышко, но не потекла. — Нет Никифора у матери. И не было. Она вообще не знала, что он в городе. И про вас до сих пор не знает. Ждет, когда барин приедет, за хозяйство возьмется…
Ах вот чего Акулина такая нервная. Видать, когда полиция про сына спрашивать стала, испугалась.
— Еще мне прислуга не указывала! Врет поди Акулька! Всыпать ей надо! И Никифор, если обманул, тоже получит! Вы от меня чего хотите? Чтобы я сам за ним по оврагам гонялся? Ты нальешь уже или нет?
Руднев покладисто начал переливать воду в стакан, да только медленно. И едва заполнилась треть стакана, сызнова замер.
— По оврагам? Зачем же самому по оврагам? В Яру мы сами поищем, спасибо за наводочку. Любая помощь следствию вам зачтется, — еще плеснул немного воды. Кромка поднялась до половины.
Гаврилов дернулся.
— В каком это смысле, братец, зачтется? Ты чего мелешь-то? Ты меня к этому делу не приплетай!
Ага, значит, про Яр сболтнул.
— Так вот я пытаюсь, Петр Генрихович, прояснить темные моменты, чтобы вам значит не приписать лишнего. А Никифор-то никуда не денется. Денег нет. Поймаем. Особливо зимой в Яру… Дороги все перекрыты, ну разве что ямской тракт свободен, так подорожной у него нет, не пешком же он пойдет…
Я покосилась на Белозерского. Это что за рассказы, где преступнику сбежать можно? Они бы еще ему коня одолжили! Или это провокация?
Прищурилась на князя, и тот медленно закрыл и открыл глаза, давая понять, что я правильно сообразила. И как только понял, о чем я подумала? Или это он просто показал, что все идет по плану? Во всем кабинете самый мутный тип — это Александр Павлович, со своей маскировкой, цесаревичем и шрамом на ключице.
И наглостью. Руку-то он мою держал в своей по-прежнему, и это волновало меня недопустим образом, заставляя чувствовать себя девчонкой, которую впервые пригласили на свидание. Сердце нет-нет, да и пропускало удар, когда грубоватая подушечка поглаживает мой большой палец.
А вот поведение Гаврилова меня смущало по другой причине. Его желание отмежеваться от действий Никифора было понятным. Тут любой бы захотел откреститься, когда тебе говорят, что твой камердинер — потенциальный душегуб. Да только волновало его далеко не все приписанные тому злодеяния. Вот убийство Коробкова Петру Генриховичу не понравилось, да только никакого ужаса у него не вызвало, в то время как все, что касалось его таинственного прибытия и скрытного проживания в Светлоярске, повергало Гаврилова в панику. Почтовая тема его пугала несомненно, и волновали те вещи, которые он оставил у Стешки.
Я силилась придумать вопрос, который помог бы подтолкнуть Петра Генриховича проговориться, а то наощупь искать в полной темноте, можно и в подпол свалиться, так ничего и не найдя.
И тут Руднев ввернул:
— Хотя… Может, и есть у него деньги, — и с таким многозначительным прищуром посмотрел на Гаврилова, что тот сразу отверг:
— Я ему ничего не давал!
— Так я и не говорю, что вы давали… Тут вот Ирина Константиновна упоминала, что в дом забирались, да недосчиталась она чего-то…
Тут Петр Генрихович не выдержал нервного напряжения, он рывком перегнулся через стол и выхватил наполовину наполненный стакан из рук пристава. Махом залил в себя воду. Неаккуратно. Не заботясь о том, что вода стекает по подбородку и капает на сукно.
— Ты, голубчик, дурной бабе не верь. Небось сама и стащила, — прохрипел Гаврилов.
Ах ты сукин сын!
Я подскочила на месте, не стерпев. Позабыла о том, что я вообще-то в засаде.
Да князь не позволил мне себя обнаружить. Повезло, что ширма выше меня была, да Белозерский быстр, как черт. Не выпустив моей ладони, одним махом он обхватил меня за талию другой рукой, да усадил на место. Ну почти. Вышло, что рухнула ему на колени, и встать Александр Павлович мне не позволил. Меня окончательно обступил аромат проклятого бергамота и не менее проклятого мужчины.
Все-таки я покраснела. Я буквально почувствовала, как краска