Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Наконец, с пятой или шестой попытки, какой-то рыжебородый детина на вороном коне прорвался сквозь ворота, проломив их грудью коня, и вылетел на середину городка, весь в снегу, в клочьях соломы, хохочущий, раскрасневшийся. Толпа взвыла от восторга, бросилась к нему, стащила с коня и принялась качать.
Анна, стоявшая рядом с Вадимом, кричала вместе со всеми, раскрасневшись от мороза и восторга, — и вдруг, в порыве, схватила его за руку и прижалась к плечу.
На мгновение. Только на мгновение.
Потом спохватилась, отпустила, отстранилась и долго не смотрела на него, пряча пылающее лицо в воротник шубки.
И с этого дня, что-то между ними изменилось, словно отношения вышли на новую стезю.
Подполье тем временем жило своей жизнью — неспешной, осторожной, будничной.
После дела Азефа в слободке стали осторожнее вдвойне. Собирались реже, каждый раз в новом месте — то у Басова, то у Гриши в подвале типографии, то в больничной кладовой у Анны, где пахло карболкой и сушёными травами. Приходили по одному, уходили по одному. У ворот всегда кто-нибудь стоял "на стрёме", как сказал бы покойный Шкворень.
Письма из-за границы приходили редко — раз в месяц, а то и реже. Приходили кружным путём: из Женевы в Петербург, из Петербурга в Томск, из Томска — с надёжным человеком, например кондуктором железной дороги, — в Красноярск. Тонкие листки папиросной бумаги, исписанные мелким бисерным почерком, спрятанные в переплёте книги, в каблуке сапога, в двойном дне жестянки с чаем. Гриша расшифровывал их по ночам — шифр был книжный, по номерам страниц и строк какого-то романа, — потом переписывал набело и читал вслух на собраниях.
Писал Ленин. О том, что партия должна пережить годы реакции, сохранив себя, — уйти в подполье, но не порывать с легальной работой: профсоюзами, рабочими клубами, больничными кассами, думской трибуной. Писал резко, зло, с бесконечными нападками на "ликвидаторов", желавших распустить нелегальную партию, и на "отзовистов", желавших отозвать депутатов из Думы. Гриша, читая, спотыкался на мудрёных словах, а рабочие слушали, наморщив лбы, и понимали, кажется, только одно: где-то там, за границей, есть человек, который всё знает и всё решит.
Вадим слушал и молчал. Он помнил — смутно, опять таки из курса школьной истории, института и старого учебника, — что как раз в этом году, должна выйти толстая книга Ленина с жутким названием для человека из 21 века: "Материализм и эмпириокритицизм"( в которой Ленин спорит с философами, утверждавшими, что наши знания сводятся лишь к ощущениям и опыту сознания, а он доказывал им, что Материальный мир существует объективно, независимо от того, воспринимаем мы его или нет.) Её потом будут изучать в каждом советском вузе. Его мать, в молодости конспектировала её в институте — и ненавидела всей душой.
Свой кружок он продолжал вести — по средам, в слободке, у Басова. Десяток молодых рабочих — слесари, токари, кочегары из депо — сидели за длинным столом при керосиновой лампе, решали задачки про площади и объёмы, про проценты и дроби. Вадим учил их не по гимназическим учебникам, а по-своему: как посчитать, сколько дров нужно на зиму, если знаешь размеры поленницы; сколько стоит год работы, если знаешь дневной заработок; на сколько хватит муки, если знаешь, сколько едят в семье. Ученики слушали, раскрыв рты, — для них это было откровением.
Однажды, в начале марта, когда занятие кончилось и ученики разошлись, к нему подошёл Гриша.
Все эти недели после дела Азефа, он смотрел на Вадима с подозрением — внимательно, недобро, будто прицеливался. Теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, комкая в руках картуз, и долго не решался заговорить.
— Андрей Петрович, — сказал он наконец, глядя в пол. — Вы того... не серчайте на меня. Я про вас думал всякое. После Азефа-то. Чужой, говорю, человек, непонятный, откуда взялся — неизвестно. А теперь вот посмотрел, как вы ребят учите... — Он поднял глаза. — Провокатор так не станет. Провокатору ребята без надобности. Простите, если что.
И, не дожидаясь ответа, нахлобучил картуз выскочил за дверь.
Вадим же долго ещё стоял посреди горницы, глядя ему вслед.
Анна, всё это время сидевшая в углу с книгой, подняла глаза и улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Той улыбкой, которую в последние недели она дарила только ему, — на собраниях, в слободке, при людях. Короткой, тайной, понятной только им двоим. Так улыбаются люди, владеющие общей тайной.
Вадим улыбнулся в ответ.
Басов, проходивший мимо с самоваром, покосился на них, хмыкнул в бороду, но ничего не сказал.
В конце марта в Красноярск пришла весна — неуверенная, робкая, сибирская.
Днём на солнце уже капало с крыш, на южных склонах Караульной горы проступили проталины, по улицам потекли первые ручьи, и мальчишки пускали по ним бумажные кораблики. Воробьи орали как оглашённые. По ночам, правда, всё снова замерзало, и утром мостовые покрывались коркой льда, на которой поскальзывались извозчичьи лошади и ругались извозчики.
В один из таких вечеров — ясный, морозный, с багровым закатом над Енисеем — Вадим с Анной долго гуляли по набережной. Говорили о чём-то — о чём он так и не вспомнил впоследствии. О весне, книгах, больнице, где опять начался тиф. Шли, не замечая ни времени, ни мороза, пока Анна не споткнулась на обледенелом тротуаре, а Вадим успел подхватить её под руку.
Ладони у неё были ледяные — даже сквозь варежки.
— Вы совсем замёрзли, — сказал он. — Вот что, Анна Сергеевна. Моя квартира — в двух шагах. Хозяйка у всенощной, вернётся поздно. Зайдёмте, выпьете горячего чаю, отогреетесь. А потом я вас провожу.