Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Там уже третий год шла революция: народ требовал конституции, шах разгонял меджлис, в Тавризе восставшие держали оборону, город был в осаде, начинался голод. Англия и Россия, поделившие два года назад Персию на зоны влияния, внимательно следили за событиями. В петербургских газетах всё настойчивее писали о том, что надо защитить русских подданных, русскую торговлю, русские интересы. Что войска уже стоят на границе, в Джульфе. Что ещё немного — и придётся вмешаться.
Вадим помнил об этом смутно, только то, что в апреле русские войска действительно войдут в Тавриз. Под предлогом защиты консульства и иностранцев. И останутся там надолго.
А ещё газеты писали о небе.
Об этом писали восторженно, с придыханием, с восклицательными знаками.
Больше всего — о братьях Райт, Уилбуре и Орвилле, двух американцах из Дейтона, штат Огайо, сыновьях провинциального епископа, державших велосипедную мастерскую. Ещё в декабре 1903 года на пустынном песчаном побережье Северной Каролины, у местечка Китти-Хок, младший, Орвилл, поднялся в воздух на аппарате собственной постройки — с бензиновым мотором и двумя деревянными винтами. Полёт длился двенадцать секунд, аппарат пролетел шагов пятьдесят, не больше. Но это был первый в истории управляемый полёт машины тяжелее воздуха. Свидетелей набралось всего пятеро — местные спасатели с береговой станции да мальчишка, — и почти никто в мире тогда не поверил. Европейские газеты называли братьев обманщиками и хвастунами, а сами они, опасаясь, что изобретение украдут, несколько лет почти не показывали аппарат публике.
Всё изменилось прошлым летом. В августе 1908 года старший, Уилбур, привёз свою машину во Францию и поднялся в воздух на ипподроме Юнодьер под Ле-Маном, на глазах у сотен зрителей. Французские авиаторы, давно мнившие себя первыми в мире, были потрясены. Их аппараты едва отрывались от земли и летели только по прямой, неуклюже, как подстреленные утки, а американец закладывал виражи, описывал над полем восьмёрки, плавно разворачивался, набирал высоту и садился точно туда, куда хотел. Секрет оказался в управлении: Райты придумали перекашивать концы крыльев с помощью тросов, так что машина кренилась в повороте, как велосипед или птица. Один из французских пилотов, говорят, только развёл руками: "Мы побиты. Нас просто не существует".
Писали и о беде. В сентябре, на военном поле под Вашингтоном, младший брат, Орвилл, разбился на глазах у публики: в воздухе лопнул винт, аппарат рухнул с высоты в несколько саженей. Сам Орвилл чудом остался жив, переломав ногу и рёбра, а его пассажир, молодой лейтенант Селфридж, погиб — первый в мире человек, отдавший жизнь за полёт на аэроплане.
Не отставали и французы. Анри Фарман — сын английского журналиста, выросший в Париже, бывший художник и велосипедный гонщик — ещё в январе 1908 года на биплане братьев Вуазен первым в Европе пролетел по замкнутому кругу целый километр и получил за это приз в пятьдесят тысяч франков. А в октябре совершил то, чего до него не делал никто: поднялся в воздух над деревней Бюи в Шампани и, не садясь, перелетел через поля, дороги и деревни в Реймс — почти двадцать пять вёрст за двадцать минут. Впервые аэроплан летел не над ипподромом, кругами, на виду у публики, а из одного города в другой, как поезд или почтовая карета. Газеты назвали этот перелёт началом новой эпохи.
В Петербурге год назад учредили Всероссийский аэроклуб. Студенты Киевского политехнического, писали, мастерят собственные летательные аппараты и собираются основать общество воздухоплавания. В газетах печатали рисунки и фотографии: хрупкие этажерки из реек, проволоки и полотна, похожие на огромных стрекоз, человек в кепке, сидящий посреди этой паутины, и подпись — "Покорители воздуха".
Вадим смотрел на эти картинки и улыбался. Через шестьдесят лет люди полетят на Луну. Через сто — над Эвенкией, будут курсировать самолёты, оставляя в небе белые инверсионные следы. А сейчас, здесь, полёт в два часа был чудом, о котором писали все газеты мира. И для людей, читавших эти газеты в Красноярске, это и было чудом — настоящим, невероятным, сказочным. Глядя на их лица, Вадим и сам на мгновение начинал верить, что это чудо.
Впрочем, чудеса здесь случались и попроще.
Однажды в феврале Ветлугин затащил его в "Иллюзион" — электрический театр на Воскресенской, недавно открывшийся в помещении бывшего магазина. Небольшой зал, человек на сто, деревянные скамейки, белое полотно на стене, в задней части — будка, из которой доносилось стрекотание аппарата. У полотна сидел тапёр — немолодой, лысый, в потёртом фраке — и наигрывал на расстроенном пианино что-то бравурное глядя на происходившее га экране действо.
Погас свет, застрекотал аппарат, и на полотне задёргались серые фигурки. Показывали короткие картины, минут по пять-десять каждая: прибытие поезда, комический пожар в доме, погоню полицейских за жуликом, танцовщицу в развевающихся юбках, парад войск в Петербурге. Без звука, рывками, с мельтешащими царапинами на плёнке. Зал ахал, хохотал, вскрикивал. Какая-то баба в платке на первой скамье, когда поезд на экране подошёл особенно близко, вскочила и с визгом бросилась к выходу.
Вадим сидел на скамейке и смотрел — не на экран, а на зрителей. На их лица, освещённые мерцающим светом. Счастливые, изумлённые, восторженные. Как у детей. Они видели чудо — и были счастливы.
И он вдруг поймал себя на том, что завидует им. Ему, видевшему компьютерную графику и трёхмерное кино, этот мир дал то, чего не давал его собственный: способность удивляться.
Страна с одной стороны богатела. Это было видно невооружённым глазом. В городе строились новые дома — каменные, двухэтажные, с лепниной на фасадах. На Воскресенской открывались магазины — с зеркальными витринами, с электрическими лампочками, с вывесками на трёх языках. Торговый дом братьев Гадаловых, красноярских миллионеров, выстроил на главной улице роскошный особняк с магазином, где продавалось всё — от парижских шляпок до швейцарских часов, от английского сукна до французского шампанского. В конторе говорили о новых заводах на Урале, о хлебе, который Россия миллионами пудов везёт за границу, о золоте с ленских приисков, о том, что после