Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
А с другой, совсем рядом — переселенческий пункт с детьми, умирающими от тифа на соломе. Рабочие слободки, где семьи по восемь человек жили в одной комнате, а мастеровые работали по одиннадцать часов в день за двадцать пять рублей в месяц. Ссыльные в нетопленых каморках. Нищие на паперти Благовещенской церкви, протягивающие руки к купчихам в соболях, выходящим из церкви после обедни.
Гадаловский особняк и барак переселенцев стояли в одном городе, в нескольких верстах друг от друга. И Вадим, глядя на это, начинал понимать — не умом, не по учебнику, а сердцем, — почему в Росси, через восемь лет всё взорвётся.
Он видел, как рождается будущее. И не мог отделаться от ощущения, что смотрит кино, конец которого знает заранее. Только выйти из зала, когда станет страшно, было нельзя.
Глава 12. Анна
Как всё завязалось у него с Анной, Вадим потом так и не смог вспомнить. Не было ни какого-то знамения свыше, ни удара молнии —одной такой ему, пожалуй, хватило на всю оставшуюся жизнь. Было что-то другое, медленное, незаметное, как весна в Сибири, когда сугробы ещё лежат по пояс, а воздух уже пахнет по-другому.
Началось всё с того, что они с ней начали говорить и обсуждать книги.
Разговаривали об этом по дороге из слободки, когда Вадим провожал её домой после собраний, — Анна снимала комнату у старой учительницы на Песках, на другом конце города, и идти было далеко. Шли по скрипучему снегу, под звёздами, под жёлтыми пятнами редких фонарей, и разговаривали.
Анна любила Чехова — всего, от первого рассказа до последней пьесы. Знала наизусть целые страницы "Палаты номер шесть" и "Дома с мезонином". Плакала над "Скрипкой Ротшильда" — призналась в этом смущённо, будто в чём-то постыдном. Любила Короленко, — тот сам был ссыльным, в Якутии, и писал о Сибири так, будто она живая. Читала Горького и спорила с ним вслух, читала Куприна и возмущалась его "Поединком", читала Толстого и не соглашалась с ним ни в чём-то, кроме разве "Хаджи-Мурата". Стихов не любила — "слишком красиво, Андрей Петрович, красиво и неправда", — но однажды, глядя на звёзды над заснеженным Енисеем, вдруг тихо прочитала что-то из Блока, о девушке, певшей в церковном хоре, и замолчала, будто испугавшись саму себя.
Вадим слушал и удивлялся — себе, ей, всему вокруг.
В своём времени он читал мало. Некогда было — работа, командировки, телефон, ТВ, интернет...
Чехова проходил в школе и уже подзабыл. Блока не помнил вовсе. А здесь, в этом мире без интернета, телевизора и телефона, где книга была едва ли не единственным окном в другую жизнь, он вдруг начал читать — жадно, запоем, ночами, при свете керосиновой лампы. Брал книги в публичной библиотеке у тихого старичка-библиотекаря, брал у Кравцова, брал у Анны. И чем больше читал, тем больше удивлялся, как много в этих старых книгах было о нём самом, о его времени, о людях, которых он знал.
Потом начали говорить про детство друг-друга.
Об этом заговорили как-то в феврале, в лютый мороз, когда они грелись в чайной на Песках, сидя у пыхтящего самовара. Анна рассказывала о себе. Родилась в Минусинске, на юге губернии, — городке ссыльных, где, как она говорила, "каждый второй интеллигент был под надзором полиции". Отец — земский врач, сам из бывших народников, когда-то ходивший "в народ" с котомкой, полной брошюр. Мать — дочь местного купца, вышедшая замуж против воли родителей. В доме всегда толклись ссыльные — студенты, рабочие, литераторы, — спорили до хрипоты, пели запрещённые песни, читали вслух нелегальные газеты. Маленькая Аня сидела под столом, слушала и мечтала, что, когда вырастет, тоже будет "бороться за народ".
— Отец умер, когда мне было четырнадцать, — сказала она тихо, глядя в чашку. — От тифа. Заразился в деревне, лечил крестьян во время эпидемии. Три дня — и всё. Тогда я и решила, что стану фельдшером. Поступила на курсы в Томске. А потом... потом был 1905 год. — Она подняла глаза. — А вы? Где вы росли, Андрей Петрович? Расскажите.
Вадим замер с чашкой в руке.
Его детство — Кедровск девяностых и двухтысячных, панельная пятиэтажка, компьютерные игры, мама на рынке, отец в гараже, школьная дискотека, первый мобильный телефон — рассказывать о таком было нельзя. Ни слова. А детство Андрея Петровича Сомова, мещанина из Енисейска, он не знал вовсе.
И тогда, сам не понимая как, начал рассказывать чужое детство.
То, о котором читал когда-то, лет в пятнадцать, в книжке, которую подсунула ему учительница литературы. Книжка была про деревню на Енисее, неподалёку от Красноярска, про мальчишку-сироту, которого растила бабушка. Вадим тогда читал её через силу, по школьной программе, — а запомнил, оказывается, почти дословно.
Он рассказывал о бабушке — строгой, ворчливой, сердобольной, которая знала все травы и все молитвы, лечила полдеревни и командовала всей роднёй. О том, как мальчишкой ходил с деревенскими ребятами по землянику, а бабушка обещала за полное лукошко купить ему в городе пряник — пряничного коня с розовой гривой. О том, как он, поддавшись на подначки соседских сорванцов, съел землянику, а лукошко набил травой и прикрыл сверху ягодами. О том, как бабушка повезла лукошко в город, на базар, и как он всю ночь не спал, ожидая расплаты. О том, как бабушка вернулась, ни словом не обмолвилась, только посмотрела, — и положила перед ним на стол пряничного коня с розовой гривой, белого, с розовыми копытами...
Анна слушала, подперев щёку рукой, и глаза у неё блестели.