Код власти - Алексей Даньшин

– Так точно, ваше превосходительство! – я опять вскочил, демонстрируя само внимание.

Шувалов опять махнул рукой, усаживая меня на место.

– В будущие крёстные отцы принцессы при крещении её в православие государыня прочит вице-канцлера Бестужева. Ведомо ли тебе то?

– Слышал, ваше превосходительство! Но, если позволите, возможно, что это просто слухи.

– Может и слухи. И если это так, то я даже догадываюсь, кто их распускает. – Он посмотрел на старшего брата и оба усмехнулись.

Ясно, что имелся ввиду сам Бестужев.

Пётр Иванович приподнялся и пристально посмотрел мне в глаза.

– Сейчас внушение тебе делать будет. Гляди, как бы не загипнотизировал… – Ника комментировала наиболее смешные с её точки зрения моменты нашей дружеской беседы.

– Алексей Петрович зело много берёт на себя. Беспокоимся мы, как бы он не перетрудился. А посему, желая избавить его от чрезмерного усердия, надо, чтобы все письма, которые будут от французов идти в малый двор, сперва попадали не к нему, а к нам.

– Бинго!!! Проси пять тыщ!

– Ника! Совесть имей! Они всё же наши, русские, а не французы или немцы какие-нибудь. Обидятся ещё. Шесть, не меньше! Половину же надо будет Разумовскому отдать. Ведь он, получается, выиграл, когда со мной пари держал, что Шуваловы встрянут и будут меня вербовать.

– Ну, ты тогда не сильно и возражал. Ты же сам его к этой идее и подвёл. Всё-таки, такой вариант мы заранее просчитывали.

– Ваше превосходительство! Сие дело есть сложное и опасное! Ведь, ежели Алексей Григорьевич Разумовский, который мне есть непосредственный командир в лейб-кампании, про то узнает… – я демонстративно повёл пальцем у себя по шее. И скромно отвёл глаза в сторону, давая возможность братьям ещё раз переглянуться и принять для себя неизбежное.

– Пять тыщ. И все письма от французов сперва идут к нам.

– Шесть, ваше превосходительство. И все письма от прусской партии тоже сразу будут доставляться вам.

– Ну ты и нахал, Орлов!

– Соколов! – опять поправил брата Александр Иванович, сам с восхищением рассматривая меня, как будто только что познакомился с самим принцем Датским.

– По рукам! Но смотри… Если будешь юлить, или кто прознает про сие… – и он тоже провёл пальцем себе по шее, демонстрируя свои искренние намерения по поводу моей скорой кончины.

– Служу отечеству! – Я вскочил со стула и вытянулся по стойке «смирно».

– Обалдеть! Шесть!

…

Степан положил кошель на стол и наконец-то смог выдохнуть. Это странное и жуткое бегство по ночному городу его окончательно вымотало, и он упал на стул, еле переводя дыхание. Руки тряслись.

Кошель был тяжёлый.

Когда барин появился из-за угла и быстро бросил его в сугроб, Степан даже сперва не понял, что это то самое, ради чего его и поставили в этом переулке. Но, подхватив бряцающий знакомым монетным звуком мешок, он припустил к дому не оборачиваясь.

Спиной он будто чуял на себе взгляды из-за каждого угла, но продолжал быстро идти до дома, про себя вознося молитвы к деве Марии и Николаю Угоднику. И удача была на его стороне.

Если бы он ещё знал, что всю дорогу его действительно страховали парни Митьки Прокопова, возможно, он бы не так сильно волновался. Ребята у него были хоть и малы по возрасту, но шустрые и горластые. И у них было указание, в случае чего, орать благим матом и отвлекать на себя внимание, но Степан должен был дойти до дома в целости.

…

Из Петропавловки меня до дома довезли в коляске старшего Шувалова. Александр Иванович даже охрану мне выделил, дабы довезти в сохранности и меня, и два мешка с деньгами.

Едва подойдя к парадному, я столкнулся с Митькой, который поджидал меня в темноте под козырьком.

Судя по его улыбающейся физиономии, всё прошло гладко.

– Вижу, что всё хорошо?

Он стянул с себя шапку и поклонился, продолжая лыбиться.

За полтину, которую я платил ему и его пятерым парням в неделю, они уже успели наворотить столько, что мне ещё на несколько месяцев разгребать. Одна слежка ребят за французами и Лестоком дала информации больше, чем все соглядатаи Епифанцева вместе взятые.

– Пошли. Прасковья, небось, чай уже заварила.

Войдя в прихожую, я поставил мешки на сундук, и бросил шубу на руки подоспевшему Степану. Руки у Степана всё ещё дрожали от пережитого стресса, но взгляд уже был спокойный и даже радостный. Барин вернулся!

– Ну?

– Не извольте беспокоиться, Николай Васильевич! Всё доставил в целости.

– Молодец! Эти два мешка отнеси ко мне в кабинет. Митька! – я повернулся к мнущего шапку рядом парню. – Ты чего тут замялся-то? Сымай обувь и иди в уборную, руки мыть! Прасковья! – Из дверей в кухню вынырнула голова домработницы. – Угощай давай. И чаю горячего. Вишь, парень обзяб весь! Да и мне для согреву плесни. Токмо не вина этого хлебного. Завтра утром рано на службу.

Я уселся на табуретку и вытянул ноги, позволяя денщику стянуть с себя сапоги.

– Мундир готов?

– Так точно, ваше высокоблагородие! Новый токмо утром доставили. Я лично всё проверил.

– Сейчас поужинаем и мерить будем.

– Как скажете! – Степан поставил сапоги на распорные колодки для сушки и подхватив оба мешка понёс их в мой кабинет.

Ужин был действительно отменным. Вчерашний борщ со сметаной. Супчик успел настояться, и я всё-таки позволил себе «для аппетиту», которого и так было с избытком, выпить рюмку холодной местной водки, именуемой тут хлебным вином. Старая привычка. Не пьянства ради. Люблю я желудок разогреть перед тарелкой знатного наваристого борща. Поел с удовольствием. А Митька, весь раздуваясь от гордости, что его посадили за один стол со мной, ел медленно и аккуратно, боясь уронить с ложки хоть каплю супа.

– Ну, как прошло? – спросил я у него, едва трапезу закончили и с кружками дымящегося чая закрылись у меня в кабинете.

– Так всё, как вы и говорили. Как вышел он из дверей-то, так и шли. А двоих, кои за ним следом были, ребята тоже потом довели. Один в крепость зашёл, а