Кодекс физрука - Сергей Сергеевич Мусаниф
— Ну, что-то вроде того, — сказал я. — Я физрук.
— И что означает это слово?
— Я потом объясню, — сказал я. — Давай сначала со всем остальным разберемся. Я не большой специалист во всем этом переселении душ, но мне всегда казалось, чтобы это сработало и моя душа оказалась здесь, сначала я должен умереть в каком-то другом месте.
— Э… ну да, — сказал Иван Федорович. — Ибо почти невозможно выдернуть душу из живого тела.
— Но с твоим сыном это получилось, — заметил я.
— Он уже умирал, — сказал Иван Федорович. — Должно быть, ты тоже. Я надеюсь, что ты пал в великой битве за правое дело.
— Я не помню, — сказал я, и это была чистая правда.
Но проблема была глубже.
Я не только не помнил самого факта своего, так сказать, падения, но мне еще и крайне трудно было представить ситуацию, в которой оно могло бы состояться.
В принципе.
Я был в Мирах Бесконечной Войны, а в Мирах Бесконечной Войны мою смерть даже предательским ударом в спину не объяснишь, потому что предательских ударов в спину я пережил уже в количестве. Кроме того, я был почти на сто процентов уверен, что в мирах Системы уже не осталось смельчаков, готовых прыгнуть на меня даже со спины.
Но сама вероятность того, что в одном из многочисленных миров прямо сейчас валяется мой хладный труп, на который рано или поздно натолкнется кто-нибудь из моих друзей, меня немного тревожила.
А бесцеремонность, с которой Иван Федорович засунул меня в тело своего сына и стал выдвигать целый список требований, меня немного раздражала.
В общем, довольно нервно все это было.
С другой стороны, в последние годы я не был занят ничем важным, вселенная не рушилась, друзья вполне справлялись с текущими проблемами и без моей помощи, дочь уже взрослая и вышла замуж (не могу сказать, что я всецело одобрял ее выбор, но, наверное, такова участь большинства отцов), а что касается внучки, так у нее есть и другой дедушка, который вместе с бабушкой ее слишком балует. У меня не было никаких причин, чтобы всеми силами стремиться к своей прежней жизни, зато было свободное время, чтобы помочь попавшему в отчаянное положение старику.
Ну, чем смогу…
Что там ему надо сделать? Спасти род и сокрушить его врагов? Здесь проблем возникнуть не должно, ибо по части сокрушения я всегда был хорош.
Вот с восстановлением величия империи могут быть сложности. Строительство — это совершенно не мое, особенно если речь идет о таких масштабных проектах. Я больше из тех парней, которые империи шатают и рушат…
Ладно, посмотрим, что со всем этим можно будет сделать. Пока требования были слишком общими. Если он действительно генерал, то должен был продумать хоть какой-нибудь план, и в этом плане наверняка должны быть и промежуточные пункты, с которыми можно работать.
Разберусь с этим, когда он огласит весь список.
А вообще, Иван Федорович заслуживал уважения. Он явно был из тех людей, которые никогда не сдаются, и даже потеря сына не смогла его остановить. Он хотел бросить своим врагам ответку, он жаждал мести, но в то же время он не забывал и о государстве, которое, судя по состоянию его особняка, давно списало его со счетов.
Конечно, я еще не знал всех подробностей, но уже примерно понимал, что он за человек. Методы его сомнительны, но цели его благородны, и в той части, где ему требуется возмездие, он точно обратился по адресу.
По крайней мере, таковым было первое мое впечатление, и я надеялся, что дальше этот человек меня не разочарует.
— Должно быть, так бывает, — сказал Иван Федорович.
— Раньше такого не было, — заметил я.
— Разве тебе уже доводилось умирать?
— Всего пару-тройку раз, — сказал я. — Но каждый раз я умирал за правое дело.
— Хочешь выпить? — спросил он.
— Не откажусь.
Он встал, открыл стоявшее рядом со столом древнее бюро и вытащил из него початую бутылку коньяка с французскими словами на этикетке. Нашел два бокала, налил в них темной янтарной жидкости, вручил один мне и вернулся на свое место.
— За императора! — провозгласил он.
— За гибель наших врагов, — сказал я.
Мы выпили.
Я не большой ценитель коньяков, но этот, вроде бы, оказался неплохим. Клопами от него почти не пахло.
— Ни слуги, ни родные не знают о том, что я сделал, — сказал старикан. — И пусть так оно и будет дальше, пусть мой страшнейших грех, погубивший мою душу и обрекший ее на вечность мучений в аду, останется в тайне. Правду будем знать только мы с тобой, а всем остальным я объявлю о чудесном исцелении моего сына, ниспосланном нам в ответ на наши молитвы.
— А в это поверят? — поинтересовался я. — Боги, за редкими исключениями, глухи к подобным мольбам. Как и к любым другим мольбам в принципе.
— Что ты об этом знаешь, физрук? — нахмурился Иван Федорович. — Или ты из секты отрицателей?
— Я вообще не из вашего мира и не понимаю, о чем ты говоришь, — напомнил я. — А если уж честно, то я — научный атеист.
— Так ты не веришь в богов? — спросил он.
— Не особенно, — сказал я. — Когда-то они даже отвечали мне взаимностью.
А потом я их всех перебил. Ну, может быть, не всех, но большую часть. Тех, кто хоть что-то собой представлял.
Глава 2
Иван Федорович покачал головой.
— В этом вопросе мы с тобой никогда не сойдёмся.
— Это нормально, — сказал я. — Небольшие теологические разногласия не должны помешать разумным людям вместе достигать поставленных ими целей.
— Небольшие?
— Либо ты чрезмерно религиозен, настолько, что не можешь закрыть глаза на мое неверие, либо ты проклят за использование запрещенных темных ритуалов, — заметил я. — Это как раз та ситуация, в которой надо или крестик снять, или трусы надеть.
— Сколько тебе лет? —