Это потому что я чёрный? - AI Caesar

Повисла долгая пауза, нарушаемая только глухим гудением пламени, треском горящих перекрытий и воем пожарных сирен, зарождающимся где-то вдалеке.

А затем опер заговорил.

Это не была банальная матерная ругань. Это была настоящая, монументальная симфония, идеально выверенная по ритму, экспрессии и смыслу. Капитан виртуозно, в несколько этажей, вплел в одну философскую тираду мистическую хтонь, некомпетентность полковника, проклятые ночные дежурства и статистику раскрываемости.

— …И вот как, скажи мне, юрист, как я эту паранормальную хуету в рапорт начальству впишу? — философски, с ноткой вселенской скорби вопрошал Воронов, стряхивая пепел в снег. — «Докладываю: вверенный мне личный состав был выебан призраками, после чего я сжег отдел к хуям собачьим техническим конфискатом». Да мне же генерал эту зажигалку в жопу плашмя запихает! У меня в сейфе три глухаря лежали, я эти висяки полгода тянул, а теперь они, сука, сгорели вместе с сейфом, кабинетом, понятыми и, блядь, потерпевшими! Ебаный Хогвартс! Шел в уголовный розыск ловить алкашей да закладчиков, а теперь работаю охотником за привидениями на минималках. И ни надбавки за вредность, ни молока, ни штатного экзорциста на ставке!

Саава слушал этот виртуозный поток циничного ментовского сознания, глядя, как весело полыхают внутри процессуальные нормы и тома Уголовного кодекса.

Внутри, в самой груди, что-то дрогнуло. Натянутая до предела струна ужаса, паранойи и одиночества, которая сводила его с ума со вчерашнего вечера у «Двух гусей», внезапно лопнула.

Блондин хмыкнул. Потом еще раз. Из его горла вырвался странный, булькающий звук. И через секунду Саава уже смеялся.

Это был не веселый смех, а судорожный, истерический, надрывный хохот человека, окончательно распрощавшегося с нормальной реальностью. Парень ржал, запрокинув голову к красному от пожара небу, задыхаясь, кашляя и хватаясь грязными руками за живот.

Воронов покосился на него как на окончательно спятившего, но спустя мгновение перепачканное копотью лицо опера тоже дрогнуло в кривой, усталой ухмылке.

Саава смеялся, потому что больше не был один. Он нашел человека, который тоже видел, как картонный мир летит в бездну. И этот человек не читал молитвы в попытках спастись — он поливал эту хтонь паленым спиртом и отборным русским матом.

Воняет прокисшим пивом, дешевым табаком и безысходностью. В четыре утра полуподвальная наливайка на окраине Каштака выглядела как преддверие ада для тех, кто не прошел дресс-код в основной котел. Впрочем, после того, что они пережили пару часов назад, местный контингент казался милыми, пушистыми котятами.

Саава и капитан Воронов сидели в самом темном углу, за колченогим пластиковым столом, щедро усыпанным пеплом. На клеенке, между мятой пачкой сигарет и тарелкой с заветренной колбасой, выстроилась целая батарея пустых бутылок дешевой водки.

Они бухали по-черному.

Глушили стаканами, не чокаясь и не произнося тостов. Просто вливали в себя обжигающую, мерзкую жидкость в отчаянной попытке залить ревущий в крови адреналин и вытравить из памяти сладковатый, тошнотворный запах горящего человеческого жира.

Саава смотрел на свои руки. Кожа на сбитых костяшках воспалилась, под ногтями запеклась чужая кровь. Руки больше не дрожали — их сковало тяжелым, свинцовым оцепенением.

Воронов напротив него курил уже, кажется, третью сигарету подряд, стряхивая пепел прямо на пол. Лицо капитана, наполовину отмытое от копоти в грязном туалете наливайки, осунулось и постарело лет на десять.

— Знаешь, юрист, — хрипло, со свистом выдавил опер, плеснув себе еще полстакана. — Я вот сижу и думаю. Завтра — точнее, уже сегодня — приедут дяди в красивых костюмах. Из ФСБ приедут, из УСБ приедут. Из следственного комитета. И будут они меня, простого сибирского капитана, очень долго и вдумчиво любить в мозг.

Воронов опрокинул стакан, занюхал рукавом прожженной кожанки и криво усмехнулся.

— «Товарищ капитан, — передразнил он чей-то невидимый, строгий голос. — А расскажите-ка нам, как так вышло, что весь личный состав дежурной смены оказался мертв, отдел сгорел дотла вместе с вещдоками, а выжили только вы и студент, задержанный за драку?». И что я им отвечу? «Да вы знаете, товарищ полковник, к нам тут полтергейст заглянул на огонек, вселился в прапорщика Иванова, и мне пришлось сжечь его к хуям конфискованным спиртом». Меня же в дурку закроют, юрист. В лучшем случае. В худшем — повесят на меня организацию массового убийства и поджог.

Саава молчал. Он взял свою стопку, налил до краев и выпил залпом, даже не поморщившись. Водка провалилась в желудок, как вода в сухой песок.

В этом и была проблема.

Алкоголь его не брал. Физиологически не мог пробиться сквозь броню из кортизола и адреналина, которыми был накачан его организм. Рецепторы выгорели, психика зависла в режиме сверхбоевой готовности. Он чувствовал, как эта прозрачная отрава обжигает пищевод, но в голове не было ни легкости, ни дурмана, ни спасительного забытья. Только кристально чистая, холодная, звенящая пустота, в которой продолжало биться осознание того, что картонный мир окончательно рухнул.

— Водка не работает, — глухо констатировал студент, отодвигая пустую бутылку.

Он поднял на опера тяжелый, темный взгляд. Ему нужно было что-то другое. Разрядка гораздо мощнее, чем может дать этиловый спирт. Ему нужно было перебить животный страх животным же инстинктом.

Воронов внимательно, по-волчьи посмотрел на парня, оценивая степень его отчаяния. Потом медленно затушил окурок в тарелке с колбасой и тяжело поднялся.

— Понял тебя, — капитан бросил на стол пару смятых тысячных купюр. — Значит, будем менять терапию. Пошли, физик. Клин клином вышибают. Знаю я тут одно место. Никакой мистики, только суровая физиология.

Место, куда его притащил Воронов, находилось в неприметном подвале элитной новостройки. Никаких вывесок, только глухая железная дверь и камера видеонаблюдения над ней. Капитана здесь знали. Короткий кивок охраннику — и они оказались в царстве приглушенного неонового света, тяжелых бархатных штор и густого аромата пачули, который должен был настраивать на расслабление, но после пожара в отделе казался Сааве запахом формалина.

Опер растворился в полумраке коридора, а студента препроводили в отдельную комнату, больше похожую на будуар.

Из скрытых динамиков лился тягучий, гипнотический лаунж. На массажной кушетке, застеленной чистыми полотенцами, лежал Саава — лицом вниз, уткнувшись лбом в специальный вырез. В комнате было тепло, даже жарко, но его била мелкая, противная дрожь.

Дверь неслышно открылась. Вошла девушка. В полумраке он видел лишь ее силуэт — тонкая фигура, минимум белья, длинные волосы. Она молча подошла, растерла в ладонях теплое, пахучее масло и положила руки ему на плечи.

По сценарию нормальной жизни, в этот момент он должен был растечься по кушетке, отдаться умелым рукам