Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Уснул он только под утро, когда воробьи — какие были и здесь, такие же наглые, как в Кедровске, — завели свою сдельную работу на крыше амбара.
Утром, как и обещала Агафья, пришёл Митрий — тот самый рослый парень с палкой. Молча вынес кадушку, молча мотнул ему головой: выходи. Вадим вышел, щурясь на яркое солнце, и Митрий, держась на два шага позади, повёл его за баню.
Нужник оказался дощатой будкой без двери, поставленной над ямой на краю огорода. Внутри — доска с прорезью, пучок прошлогоднего сена вместо бумаги и такая туча мух, что пришлось отмахиваться обеими руками. Митрий стоял снаружи, отвернувшись, и лениво сшибал палкой головки репейника.
Потом Вадим умывался у реки, под присмотром всё того же Митрия, зачерпывая ладонями ледяную воду, растирая лицо, шею, грудь. Над рекой стоял утренний туман, редеющий, золотистый, сквозь который проступали очертания каменистого острова и тёмная стена тайги на том берегу. Где-то кричала гагара. Пахло дымом — у чумов уже горели костры, женщины. что-то варили, дети бегали играя с собаками.
"Красиво,— подумал Шаповалов с неожиданной горечью. Красиво, как на открытке. Только открытку можно отложить, а это — нет".
На берегу царило оживление. У каюков суетились люди, перетаскивая тюки с пушниной, мешки, ящики. Купец Афанасий Лукич, стоя по щиколотку в воде, что-то сердито выговаривал рыжебородому мужику в высоких броднях. Чуть поодаль, на перевёрнутой лодке, сидел урядник Евграф Ильич, курил и задумчиво смотрел вверх по реке, туда, где из-за поворота показалась лодка — длинная, узкая, с острым носом, с тремя гребцами и человеком на корме под навесом из бересты.
— Начальство едет, — сказал Митрий, перехватив взгляд Вадима, и сплюнул в воду. — Пристав становой. Со стойбищ ворочается, по ясаку. Ну, держись теперь, паря.
Становой пристав Игнатий Карлович Штольц оказался совсем не таким, каким Вадим представлял себе царских полицейских чинов по фильмам.
Никаких пышных усов, никакого брюха, обтянутого мундиром, никакой сивушной красноты. Перед ним стоял худощавый, подтянутый человек лет сорока пяти, среднего роста, с узким бледным лицом, тщательно выбритым, если не считать аккуратной полоски тёмных усов над верхней губой. Волосы, тронутые сединой на висках, гладко зачёсаны назад, на тонком носу — пенсне в стальной оправе, на шнурке. Глаза за стёклами были серые, спокойные, внимательные и совершенно непроницаемые — это были глаза шахматиста, просчитывающего партию на десять ходов вперёд.
Одет он был в форменный тёмно-зелёный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, несмотря на жару, — светлые металлические пуговицы с орлами, на плечах погоны с серебряным галуном. Шашка на портупее, кобура с револьвером. Фуражка с кокардой, белый летний чехол. Сапоги, несмотря на долгую дорогу по тайге, начищены до блеска.
Немец,— подумал Шаповалов. Обрусевший немец, остзейский или поволжский. Аккуратист, педант, служака. Такого не проведёшь.
Допрашивали его в ясачной избе.
Так называлась небольшая, крепко срубленное строение на краю фактории, построенное, как объяснил потом Митрий, "для казённой надобности": здесь останавливались чиновники, приезжавшие собирать ясак( дань) с тунгусов, здесь вели счёт пушнине, здесь же вершили суд и расправу, когда было кого судить. Внутри — одна большая горница с печью, широкий стол под окном, две лавки, божница в углу с потемневшим образом Николая Чудотворца — Вадим невольно коснулся нагрудного кармана, где когда-то лежала отцовская иконка, и вспомнил, что её тоже забрал урядник. У стены — железный сундук, окованный полосами, с массивным висячим замком: здесь, в этой глуши, он заменял несгораемый шкаф, и в нём хранились казённые деньги, бумаги и всё, что требовало особого присмотра.
На столе лежали его вещи — те самые, что вчера описал урядник: паспорт, часы, зажигалка, фонарик, рация, телефон, нож, одеяло из фольги, аптечка, блокнот, иконка. Рядом — исписанный лист бумаги, протокол урядника, и чернильница с гусиным пером. Нет, не гусиным — стальным, вставленным в деревянную ручку. Тоже деталь, отметил про себя Шаповалов.
Пристав сидел за столом, неторопливо перебирая вещи тонкими пальцами. Евграф Ильич стоял у двери, вытянувшись во фрунт. Вадима поставили посреди избы, перед столом, как школьника перед учителем.
— Садитесь, — сказал пристав, не поднимая глаз, и указал на лавку напротив. Голос у него был тихий, ровный, с едва уловимым акцентом, придававшим словам странную чёткость. — Разговор у нас, полагаю, выйдет долгий.
Вадим сел.
— Я — становой пристав этого стана, Штольц Игнатий Карлович, — так же ровно продолжил тот. — Мне доложено, что вы вышли из тайги со стороны Хушмы, не имея при себе ни припасов, ни оружия, ни законных документов, назвались инженером Шаповаловым и предъявили паспорт, который урядник Мутовкин счёл подложным. Всё верно?
— Верно, — сказал Вадим. — Только паспорт не подложный.
Пристав наконец поднял глаза. Посмотрел долго, спокойно, словно взвешивал.
— Об этом мы поговорим. Начнём с начала. Ваше полное имя, звание, вероисповедание, место рождения и постоянного жительства.
И Вадим рассказал легенду — ту, что придумал ночью, лёжа на оленьей шкуре.
Шаповалов Вадим Сергеевич. Православный. Из мещан. Родился в Иркутске, вырос в Харбине, куда переехал с отцом, служившим на постройке КВЖД(Китайско-восточной железной дороги). Учился у отца и у инженеров топографии и геодезии, с юных лет работал на изысканиях. Последние три года служил по найму в американской старательской компании, искавшей золото в северной тайге. В прошлом месяце партия поднималась по Тунгуске, на порогах лодки разбило, люди погибли. Спасся он один, без провианта, без ружья, с одной котомкой. Неделями плутал по тайге, пока не вышел к фактории.
Пристав слушал, не перебивая, глядя то на Вадима, то в окно, и лишь изредка делал пометки в протоколе, обмакивая перо в